Российский Архив. Том XIII. — 2004

Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв. Альманах / Редколлегия: С. А. Биговчий , Г. И. Вздорнов , Н. С. Михалков , А. Л. Налепин (гл. ред.), П. В. Палиевский , Т. В. Померанская , С. В. Ямщиков . — М.: Студия ТРИТЭ; Рос. Архив, 2004 . — Новая сер. — [Т. XIII] . — 544 с.
Ссылка: http://feb-web.ru/text/rosarc_13_2004

Обложка

Форзац

1

Два чувства дивно близки нам —
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам...

А. С. Пушкин

2 пустая

3

РОССИЙСКИЙ
АРХИВ

История Отечества
в свидетельствах и документах
XVIII—XX вв.

—————————————

Новая серия

РОССИЙСКИЙ ФОНД КУЛЬТУРЫ
Студия «ТРИТЭ»
НИКИТЫ МИХАЛКОВА
«РОССИЙСКИЙ АРХИВ»
Москва
2004

4

УДК-94(47) “17/19”

ББК 63.3(2)5+63.3(2)6

Р 76

Федеральная целевая программа “Культура России”

(подпрограмма “Поддержка полиграфии и книгоиздания России”)

Редакционная
коллегия

С. А. Биговчий
Г. И. Вздорнов
Н. С. Михалков
А. Л. Налепин (главный редактор)
П. В. Палиевский
Т. В. Померанская
С. В. Ямщиков

Компьютерный набор
А. П. Мельниковой

Компьютерная верстка
В. А. Данилова

Ответственность за археографическую подготовку текста
несут авторы публикаций

ISSN 0869-2009

ISBN 5—86566—039—x

© «Редакция альманаха “Российский архив”», 2004

5

СОДЕРЖАНИЕ

МЕМУАРЫ, ПЕРЕПИСКА, ДОКУМЕНТЫ

Журнал жизни и службы князя Михаила Никитича Волконского
9

Княгиня Н. И. Голицына о польском восстании 1831 г.
61

Рассказы о декабристах, записанные неизвестным лицом
165

Воспоминания Е. А. Драшусовой (1842—1847)
173

Записка И. П. Липранди
“Несколько слов о книге “Восшествие на престол Императора Николая I”
239

Записка Б. Н. Чичерина
“Об общих началах европейской политики и в особенности
о внешней политике России”
285

М. Ф. Шиллинг. Дневник (1899)
331

Заметки капитана второго ранга Г. А. Ивкова
398

6

БИОБИБЛИОГРАФИЯ, ГЕНЕАЛОГИЯ, etc...

Д. Д. Языков. Материалы для “Обзора жизни и сочинений русских
писателей и писательниц”. Выпуск 16 (К—П). 1896 г.
413

ГАЛЕРЕЯ

Русская армия в Галлиполи
451

ПРИЛОЖЕНИЕ

А. А. Яблоновский
“Египет. (Гости английского короля). 1920—1921 г.”
471

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

531

7

8 пустая

9

ЖУРНАЛ ЖИЗНИ И СЛУЖБЫ
КНЯЗЯ МИХАИЛА НИКИТИЧА ВОЛКОНСКОГО

“Князь Михайла Никитич Волконский принадлежит к замечательнейшим лицам прошедшего века. Слишком три четверти этого века прожил он в постоянной близости ко двору царскому и к высшему правительству и в то же время в неутомимой деятельности и достопамятных трудах. Он был свидетелем осми царствований, а при Елизавете, Петре III и Екатерине II отправлял важные государственные должности. Храбростью на войне, умом и преданностью отечеству на дипломатическом поприще, точностью и благоразумием в управлении делами внутренними, Михаил Никитич вновь прославил имя князей Волконских, до него почти забытое в новой Русской истории”.* Так начиналась вступительная статья П. И. Бартенева к публикации двух десятков указов и рескриптов императрицы Елизаветы и Петра III М. Н. Волконскому, которые находились у его правнука — князя А. Ф. Прозоровского-Голицына.

Михаил Никитич Волконский (1713—1788) родился в Москве. Его мать, Аграфена Петровна, урожденная Бестужева-Рюмина, играла видную роль при дворе Екатерины I, требовала лишить детей царя Иоанна Алексеевича права на российский престол. После смерти Екатерины I была привлечена к суду Верховным тайным советом и сослана в монастырь. Отец, капитан Никита Федорович Волконский, был принужден жить при дворе в качестве шута Анны Иоанновны. Имеющиеся в литературе сведения о детстве и юности М. Н. Волконского довольно противоречивы, поэтому наиболее достоверными являются его собственноручные записи в “Журнале”. До 9 лет он воспитывался у бабушки Екатерины Ильиничны Волконской, а затем — в доме деда, Петра Михайловича Бестужева-Рюмина, где получил первоначальное образование. Несомненное влияние на его судьбу оказало то, что родные братья его матери занимали высокое положение. Один из них — Алексей Петрович Бестужев-Рюмин — при Елизавете Петровне был фактическим правителем империи.

В 1732—1736 гг. Волконский обучался в Шляхетском сухопутном кадетском корпусе, который Екатерина II называла “рассадником великих людей”. Военную службу начал в чине подпоручика армейского полка. Чины получал вдали от двора за храбрость на полях сражений и отличия при выполнении опасных дипломатических поручений в Польше и Турции. Принимал участие в польском походе (1733—1734), затем в русско-

** ”Русский архив”. 1865. № 9. С. 1040.

10

-турецкой войне (1735—1739), русско-шведской войне (1741—1743) и Семилетней войне. В чине генерал-майора находился послом при дворе польского короля Августа III (1756—1758), а затем особенно отличился, командуя бригадой, дивизией и корпусом. А. В. Суворов писал, что он по-настоящему “впервые видел войну” летом 1759 г., когда бригада Волконского отбросила пруссаков от Кроссена. В марте 1762 г. генерал-поручику Волконскому было поручено подписать перемирие с Пруссией в Неймарке. 28 июня этого же года элитный Конный полк, которым он командовал, выступил на стороне великой княгини Екатерины Алексеевны, ставшей в этот день императрицей Екатериной II. Волконский пользовался ее особым расположением и доверием, несмотря на его неприязненные отношения с Г. А. Потемкиным. В 1764 г., находясь в чине генерал-аншефа во главе корпуса в Польше, он обеспечил избрание на польский престол Станислава Понятовского. В 1766 г. был избран депутатом от Сената в Уложенную Комиссию. Волконский имел все ордена России и Польши, а в 1767 г. был пожалован высшим орденом — св. Андрея Первозванного. В 1768 являлся членом Совета, учрежденного под председательством Екатерины II для рассмотрения всех дел, связанных с русско-турецкой войной 1768—1774 г. В 1769—1771 выполнял ответственную миссию чрезвычайного посла в Польше и настоятельно советовал императрице принять участие в подготовленном Пруссией и Австрией разделе этой страны, осуществленном в 1772 г. В 1774 Волконский составил проект «О лучшем учреждении судебных мест и разделении Империи на губернии». В 1771 г., после подавления “Чумного бунта” он был назначен Московским главнокомандующим и занимал эту должность в течение 10 лет. Возглавлял следственную комиссию по делу Е. И. Пугачева, привезенного в Москву. Вышел в отставку по состоянию здоровья в 1780 г. Скончался в возрасте 75 лет и был похоронен рядом с предками в Пафнутьевском монастыре Боровского уезда Калужской губ.

По отзывам современников, Волконский, храбрый боевой генерал, опытный дипломат и видный государственный деятель, был одним из самых светлых умов своего времени.

С 1745 г. Волконский женат на дочери кабинет-министра Петра I А. В. Макарова Екатерине Алексеевне и имел двух сыновей: Льва (1754—1792) и Павла (1763—1808), оставшихся бездетными, а также двух дочерей: Марию (?—1765) и Анну (1749—1824). Последняя в 1780 г. стала женой князя А. А. Прозоровского, получившего в 1807 г. звание фельдмаршала. После смерти Павла Михайловича Волконского мужская линии черниговской ветви древнего рода прервалась. Принадлежавшее Волконским подмосковное село Раменское отошло к Анне Михайловне Прозоровской.

Среди имущества в господском доме в Раменском находился сундук с документами и письмами М. Н. Волконского, кроме того, в нем были 16 рукописных книг. По сохранившемуся реестру этих книг видно, что 9 из них — это конволюты из указов, донесений, писем и документов, принадлежавших Волконскому. В реестре указаны также четыре “Журнала жизни и службы князя Михаила Никитича Волконского”.

“Журнал” № 1 хранится сейчас в Отделе письменных источников Государственного Исторического музея, в составе архивного фонда князей Прозоровских-Голицыных (Ф. 145. Ед. 105). Надо заметить, что у А. А. и А. М. Прозоровских не было сыновей, а единственная дочь Анна вышла замуж за Ф. С. Голицына; их детям с 1854 г. было разрешено именоваться князьями Прозоровскими-Голицыными. Местонахождение “Журналов” № 2, 3 и 4 обнаружить не удалось. Если они сохранились в каком-либо архиве, то вероятнее всего числятся как дневники неизвестного лица, поскольку название дневника дается обычно на первой книге, а остальные помечаются порядковыми номерами.

11

“Журнал жизни и службы князя Михаила Никитича Волконского” № 1 охватывает период с 1713 по 1756 г.: от рождения автора, до назначения его послом в Польшу. Журнал представляет собой тетрадь в твердом переплете коричневой кожи, состоящую из 45 листов плотной желтоватой бумаги, изготовленной, судя по филиграни, в Литве в 1759 г.* Весь текст написан самим автором набело, без исправлений и вставок, черными чернилами. Рукопись выполнена в течение непродолжительного отрезка времени, на что указывает ровный характер почерка (скоропись XVIII в.), довольно неразборчивого.

По традиции мемуарного жанра XVIII столетия автор начинает свой Журнал с краткого рассказа о своих предках и родителях. При этом сообщается ряд сведений, отсутствующих в других источниках о роде князей Волконских, как например, неизвестный в генеалогии факт родства Волконских с Романовыми: бабушка мемуариста, Екатерина Ильинична Волконская, урожденная Милославская, была сестрой царицы — первой жены Алексея Михайловича.

При составлении “Журнала” Волконский несомненно пользовался своими более ранними дневниковыми записями. На это указывают точное обозначение времени, подробности в описании путешествий, упоминание массы имен, названий населенных пунктов, расстояний между ними и другие детали, которые невозможно восстановить по памяти. Не все события освещены в Журнале с одинаковой степенью подробности. За ряд лет записи носят фрагментарный характер.

Судя по содержанию Журнала, жизнь Волконского в этот период была чрезвычайно наполнена опасными приключениями и смертельным риском на полях сражений и при выполнении секретных дипломатических миссий.

Упомянем о некоторых из описанных в Журнале событиях. В 1733 г. Волконский отправился в Польшу с посольством К. Г. Левенвольде, которому было поручено оказать дипломатическую поддержку Августу III. Сейм избрал королем Станислава Лещинского. Появление у Варшавы русских войск было решающим аргументом в пользу Августа III, который и стал королем. Об отношении к этому в стране свидетельствует запись о нападении на возвращавшуюся в Россию свиту 4 тысяч поляков. Упоминается и об осаде Гданьска, в которой мемуарист принимал участие в качестве волонтера.

Начиная с 1737 г. записи в Журнале приобретают дневниковый характер. На нескольких страницах, посвященных этому году, содержится детальное описание одного из главных событий Русско-турецкой войны — штурма и взятия Очакова. В дневнике за 1738 г. отражены походы и боевые действия русской армии. Записи 1739 г. рассказывают об опасных путешествиях Волконского и его спутников в Польше под чужими именами с тайными поручениями дипломатического и разведывательного характера.

Большой интерес представляет уникальное по своей подробности описание посольства А. И. Румянцева в Турцию и переговоров в Царьграде, участником которых был Волконский в 1740—1741 гг. Автор Журнала детально осветил эту важную миссию и связанные с ней опасности, включая бегство свиты посла от разбойников около Глухова и эпидемию чумы в Царьграде, ставшую роковой для многих членов посольства.

В начале 1742 г. Волконский встречал в Дерпте прибывшего в Россию герцога Голштинского, будущего императора Петра III. Вскоре он принимает участие в сражениях Русско-шведской войны, становится адъютантом генерал-аншефа У. Ф. Левендаля, а в 1744 году — генерал-фельдмаршала П. П. Ласси. В 1746 г. Волконский вместе с бригадиром М. Г. Ливеном снова послан в Польшу для разведки и тайных переговоров с магнатами.

**Лауцявичус Э. Бумага в Литве XV—XVIII вв. Атлас. Минск-Вильно. 1967. № 2431.

12

Почти все записи за 1752 г. посвящены подавлению крупнейшего за всю историю XVIII века восстания работных людей на заводах Демидова и Гончарова в Калужской провинции, известного под названием “Гамаюнщина”. Необходимо отметить, что Журнал Волконского является единственным источником личного происхождения об этом событии. При сопоставлении описания восстания в Журнале с опубликованными документальными материалами не обнаружено никаких расхождений, что свидетельствует о высокой степени достоверности мемуаров Волконского*.

“Журнал жизни и службы князя Михаила Никитича Волконского”, который впервые публикуется здесь в полном объеме, содержит много новой и интересной информации о важнейших событиях отечественной истории 1730—1750-х годов. Вне всякого сомнения, он встанет в один ряд с такими известными мемуарными источниками этого периода, как Записки Екатерины II, А. А. Шаховского, И. И. Неплюева и В. А. Нащокина. В публикации сохранена орфография оригинала. Сохранены особенности написания отдельных слов: растак — роздых, 5 члвк. — 5 человек, река Бог — Буг, чес — час и др. Пунктуация приведена в соответствие с современными нормами.

ЖУРНАЛ ЖИЗНИ И СЛУЖБЫ
КНЯЗЯ МИХАИЛА НИКИТИЧА ВОЛКОНСКОГО

№ 1

Князь Михайла Волконской родился 1713 году октября 9 числа в Москве на старинном дворе за Тверскими воротами подле Страстнова монастыря в приходе церкви Рождества Богородицы. Отец ево князь Никита Федорович,1 мать ево княгиня Аграфена Петровна2, дочь графа Петра Михайловича Бестужева Рюмина3. Дед ево боярин князь Федор Львович Волконской4 был полковой и осадной воевода в Чернигове, где и скончалса. Женна ево была княгиня Екатерина Ильинишна Милославская5; оставил он сына князя Петра, которой мойором убит против бунтовщиков донских козаков в младых летах6, а князь Никита Федорович после смерти отца своего был семи лет. Он, князь Федор Львович, схоронен в Чудове, а к<нязь> Петр в Боровске. Прадед князь Михаилов, стольник князь Лев Михайлович7 по прозвищу Орел, убит от поляков на войне и схоронен в Боровске в Пафнутиевом монастыре. Женат был на кнежне Елене Никитишне Пронской8. Пращур ево, князь Михайло Констентинович9 <принимал Сибирь> и был там воеводою, а после против растригиной партии10 убит 1610 году и схоронен в Боровске, где он, будучи полковым воеводою, защищал оной. Товарищи его изменили и передались зладеям и о сем в летописце написано. Он, князь Михаила, воспитан у бабки своей отца ево матери кнегини Екатерины Ильинишны до 9 лет, то есть до 1722 году.

В 1722 году поехал с материю своею в С.-Петербурх.

В 1724 поехал с материю своею в Курляндию и жил у деда своево графа Петра Михайловича Бестужева Рюмина и обучалса по латыне, по французски, по немецки и другим наукам.

В 1728 году с дедом своим прибыл к Москве.

** Эта часть Журнала опубликована нами в статье: Дневник М. Н. Волконского — новый источник о восстаниях работных людей на мануфактурах Демидова и Гончарова в 1752 году // Археографический ежегодник” за 1990 год. М. 1992. С. 66—72.

13

Князь Михаил Никитич Волконский

В 1730 году дед ево послан в Нижний губернатором, и он с ним, а оттуда с дедом же своим в пошехонские деда ево деревни.

В 1731 в ноябре именным Указом императрицы Анны Ивановны записан вновь состоящим в кадетской корпус.

В 1732 году в майе прибыл в Петербурх и в оном корпусе явился, чрез два месяца зделан ефрейтором, а чрез полгода капралом.

В 1733 году отправился в Польшу оберсталмейстер граф Левенвольде11 послом для выбору новова короля, и я с ним при посольстве определен, и в Варшаву прибыли. При нас выбран в короли Станислав Лещинской12 противною партиею, тогда для нас была великая опасность. Вся свита посла нашего, в котором числе и я, ушла в Прусы, в город Ортелсбурх13 и были там до прибытия армии нашей под командой генерала Лесия14 к Варшаве. И тогда выбран нашею партиею курфюрст саксонской Август III15 и мы в Варшаву прибыли. Граф Левенвольде поехал в Краков для коронования короля, а мы остались в Варшаве и три полка пехоты под командою генерала Любраса16.

В 1734 свита наша отправилась из Варшавы в Кенигсберх с конвоем 100 драгун и 90 донских казаков. Дорогою были атакованы от поляков в 4000 состоящих под командою кастеляна черского Грудицкого, однако нам ничего не зделали, и прибыли в Кенигсберх благополучно. В то время город Гданьск нашею и саксонскою армиею был осажден. Я из Кенигсберга добровольно поехал подо Гданьск волонтиром и был там до капитуляции города17.

14

Граф Левенвольде прибыл в Кенигсберх и с ним мы поехали в С: Петербурх и благополучно прибыли. Я со своими товарищами по прежнему в кадетской корпус отпущены, где я обучался с прилежанием геометрии и фортификации до выпуску из оного.

1736 ноября 4 дня выпущен из кадетского корпуса и пожалован подпорутчиком в армию.

26 ноября отправился из С: Петербурха.

2 декабря прибыл к Москве.

1737

18 генваря поехал из Москвы.

25 — прибыл в украинской город Лубны, где квартира была принца Гесен-Гомбурх18 и я у его светлости явился.

6 февраля определен я в Бутырской полк в 4-ю роту.

11 — получено известие, что татары под Переволочною чрез Днепр перешли, чего ради его светлость с Кирасирским Миниховом полком, с С: Петербурхским драгунским и пехотными Астраханским и Бутырским против неприятеля выступили, и дошли чрез 4 дни до местечка <Гольтвы>.

20 — по получении известия, что неприятель за Днепр опять выступил, то мы возвратились в Лубны.

12 марта командирован я в Полтаву для збору с того полку 1500 пар волов с телегами под провиантской магазейн к наступающей кампании, а в другие полки другие офицеры отправлены.

16 апреля прибыл из команды к полку в местечко Саколки.

25 — выступили из Саколок и стали лагерем под Переволочною.

2 майя перешли чрез Днепр и совокупились с армиею.

9 — вся армия под командою Генерал Фелт Маршала Графа Миниха19 вступила в настоящий марш.

16 июня переходили реку Бог.20

29 — прибыли за 10 верст от Очакова, из оного 5000 арнаутов21 и прочих конных турок повстречались с нашими гусарами и донскими казаками, и несколько продолжалось сражение, а потом неприятель нашими прогнан в город с немалым уроном. А из крепости зажгли свой форштат22.

30 — Подступили мы к крепости и расстоянием от оной в 4 верстах лагерем расположились. Из крепости была вылазка немалая, против которой выведен был наш резерв под командою Генерала Порутчика Левендаля23 и по малом времени та вылазка отбита. Того ж числа ввечеру в 10 часов командированы 5000 для отрытия траншей и 5000 в прикрытие работников, в которой я был командирован, но за короткостию ночи только две редуты24 зделаны, и те не совсем отделаны были, в которые оставили команду под командою гвардии майора да брегодира фон Ливена,25 а прочие возвратились в лагерь в 4 часу поутру.

15

1 июля в 5 часу поутру неприятель учинил сильною вылазку на помянутые редуты, но от оных был с уроном отбит. Все гарнадерския26 роты от всей армии командированы, которые неприятеля атаковали в лежащих круг города огородах (NB оныя огороды каждый имел круг себя ров и валик, и всякой за самой редут служить мог) В 8 чесу рано выбили неприятеля из тех огородов. И взяли наши свой пост в самых ближних к крепости расстояниях от Гласиса27 на фузейный выстрел (где и я свой пост имел и там неприятельской бомбы черепком ушиблен). Неприятель с крепости производил жестокой огонь, из заполисада28 из мелкова ружья, и с бастионов из пушек картечами. Также чинил бесперестанные вылазки на наши посты, но всегда с уроном отбит был. На мой пост было 7 вылазок. Привезена наша артилерия и со всякова полку по баталиону вступили в оныя огороды и зачали бонбардировать крепость в 11 часу поутру. И продолжалась с обоих сторон жестокая пальба, так что для моей команды (которая состояла из 140 члвк) дважды патроны из лагеря подвозили, а как ночь наступила то бонбардирование от нас усилилось. Под утро от бомб наших зделался в крепости великой пожар и весь город загорелся.

2 — В 5 чесу поутру был генеральной штурм и приступили мы до перваго рва пред Гласисом. В городе подорвало великой пороховой магазейн29; после несколько спустя другой. Неприятель искал своего спасения, выбежав ис крепости в воду, называемой лиман, в том намерении, чтоб им мелями (которые на версту от берега были) добраться до бывших там судов, но те суда пушками нашими были разбиты и в воде неприятель гусарами и казаками были рублены и из мелкова ружья с берегу от нас много побиты. Неприятель из воды искал опять в крепость войти, и в 10 часу поутру гнавшись наши за неприятелем в крепость вступили и взяли оною чрез водяныя вороты, где команду имел Генерал Александра Иванович Румянцов,30 и сераскир Ягья паша31 со многими знатными командирами взят Его Превосх<одительством> в полон.

Чрез всю сию атаку неприятеля пропало: побитых тел начтенно 16 753 кроме тех, которые в воде потонули и от подорвания магазейнов землей засыпаны; в полон взято обоего полу 4630, ибо военного люду было в гарнизоне 18 000, обывателей обоего полу 7000 члвк; изо всех ни один не спасся. С нашей стороны побито всех чинов 1058, в том числе около 300 офицер, ранено 2988; между сими находились из генералитету: Генералы Порутчики Кейт,32 Левендаль, Генерал Майоры Бахметев,33 Аракчеев,34 брегадир Ливен, более 500 штаб и обер офицеров.

3 — Пленники разделены по полкам, я принимал на Бутырский полк. В город посажен наш гарнизон. В добычу получено 84 пушки разных калибров, 8 мортир, множество всякова мелкова ружья, амуниции, лошадей, денег и всяких вещей.

4 — отправлялось празнество сей победы. Вся армия была в параде и стреляли при благодарном молебне три раза беглым огнем, также и ис пушек.

5 июля. Оставя гарнизон в Очакове вся армия в Марш вступила.

31 — переходили чрез реку Бог. Генерал Аншеф Александра Иванович Румянцов с одним деташементом35 и с гвардиею от армии отделился и пошел к границам нашим прямою дорогою, а Фелт Маршал со всею армиею вниз по Богу реке до устья, а потом вверх по Днепру. На Днепре зделан Александр шанц и там оставлен гарнизон.

16

26 сентября прибыли мы к нашим границам и под Переволочною Днепр переходили.

5 октября вступил Бутырской полк и я при нем в винтер квартеры36 в Лубны.

15 декабря командирован я на генеральной Крикс Рехт,37 которой был в Лубнах.

1738 год

27 Генваря пошел наш полк на Днепр для колония льду.

17 — По получении Ордеру от Генерал Майора Ливена поехал я в Полтаву к нему для отправления при нем адъютантской должности.

20 — прибыл в Полтаву.

21 — начал я адъютантскую должность править.

5 апреля отправился я для своих нужд к полку.

8 — нашел я полк на походе в Хароле и с оным шел до Переволочни.

20 — переходили реку Днепр и прибыл я к генералу Ливену, которого я нашел в Переволочне.

11 Майя совокупилась вся армия. Третья дивизия под командою Генерала Карла Бирона,38 и генерал Ливен при той дивизии, а я при нем. Переходили речку <Аперник>.

18 — вступила вся армия в марш и был лагерь 25 верст от <Мишуркова> рогу. Генерал Румянцов с двумя пехотными и одним ландмилицким39 полками остался позади для отправления всяких потребностей армии.

19 — растак* и один редут зделан на <Апернике>.

20—21 — растак.

22 — маршировали 15 верст.

23 — 1 и 2 дивизии маршировали 25 верст, а 3 дивизия осталась в старом лагере. 1 дивизия переходила речку Каменку. Получено известие чрез запорожцев, что оне неприятельскую партию видели.

24 — 3 дивизия маршировала 25 верст по речке Каменке и имела многие трудные переправы.

25 Майя. Маршировали 16 верст по Каменке. 1 дивизия на той, а 2 и 3 на сей стороне лагерем стали.

26 — Растак. Командированы квартирмейстеры под прикрытием 7 полков вперед для делания мостов чрез реку <Ингулец>.

27 — Маршировали 13 верст. Вся армия переходила <Ингулец>.

28 — Растак. В третьей дивизии ночью зделалась напрасная тревога от лошадей, которые в табунах ходили.

29 — Растак. Зделан ретраншемент40 на речке <Ингульце>. Пойман шпион и повешен, которой был козак Полтавского полку, а был долгое время у не-

** Здесь и далее: растак (ростах, расстак, расттак, росстах) — роздых, остановка во время марша на отдых. (Прим. публ.)

17

приятеля и в 1736 и 1737 годах, как татары в Украину впадали, был у них проводником.

30 — растак, и все трудно больные отправлены назад в Переволочну.

31 — Маршировали 8 верст и переходили речку Бешку. 3 полка оставлены в зделанном ретрашементе. Между 11 и 12 часов было землетресение и чрез несколько минут тресло весь лагерь.

1 июня. Растак. Я занемог горячкою и был к смерти болен.

2 — Маршировали 18 верст до верблюжьего буерака.

3 — Маршировали 20 верст до речки большого <Аперника>. На походе имели несколько трудных переходов.

4 — Растак.

5 — Маршировали 20 верст до реки <Ингулец>> и переходили много трудных дифилей.41

6 — Растак. Одна партия украинских казаков нашла неприятельскую партию, в оной 6 убили, а 4 в полон взяли и в лагерь привели.

7 — Растак. Донские казаки и калмыки прибыли к армии.

8 — Маршировали 10 верст. Переходили речку и был лагерь при речке Вшевой.

9 — Растак. 1 дивизия была в параде и делана проба, как в случившейся баталии действовать. Я выздоровел и пожалован от его Сиятельства Генерал Фелт Маршала Графа Миниха по рекоменации Юрия Григорьевича Ливена в порутчики.

10 — Растак.

11 — Маршировали 15 верст и был лагерь по обеим сторонам реки <Сухаклеи> камышеватой.

12 — Маршировали 12 верст. Переходили речку Березоватую. Я определен в Тоболской пехотной полк к полковнику Матвею Григорьевичу Ливену,42 и опять горячкою занемог и был отчаян.

13 июня. Растак.

14 — Маршировали 18 верст и переходили переправу Черной Яр.

15 — Маршировали 20 верст и переходили переправу Мертвые воды.

16 — Растак.

17 — Маршировали 23 версты до речки Корабелки, и переходили на многие трудные переправы.

18 — Растак. Неприятель зажег степь, однако чрез наших к тому командированных скоро потушили.

19 — Маршировали 20 верст по речке вышепомянутой.

20 — Растак.

21 — Маршировали 15 верст до реки Бога. Неприятель показался на той стороне Бога казацким партиям, а на сей стороне у нашего ариергарду. Зачали мы мосты делать чрез реку Бог.

22 — Растак. Часть авангарду переправилась чрез Бог и зделали там тетдепон43 для прикрытия моста.

23 — Остальная часть авангарду, гвардия, кирасиры и донские казаки под командою генерала Густава Бирона44, также и 3 дивизия под командою Генерала Карла Бирона перешли через Бог. Генерал Румянцев с оставши-

18

мися полками, тяжелою артиллерией и провиантскими магазейнами к армии прибыл.

24 июня. Остаток третьей дивизии, вся первая дивизия и часть второй дивизии перешли реку Бог.

25 — Часть второй дивизии, провиантский магазейн и полки, которые оной прикрывали, перешли реку Бог.

26 — Остальные полки второй дивизии и команда Румянцева перешли чрез Бог.

27 — Остаток всей армии перешли Бог. Ночью была тревога, только ничего не воспоследовало.

28 — Растак. А третья дивизия маршировала 18 верст вверх по Богу.

29 — Первая и вторая дивизия маршировали 18 верст и совокупились с третьей. В продолжении марша против первой дивизии показался неприятель в великих силах, но как против ево некоторые команды посланы, то он опять скрылся.

30 — Растак. Неприятель, около 40 000 состоящей, показался против первой второй дивизии, для того вся армия встала в ордер де батали,45 а Генерал Фельт Маршал с конным корпусом около 8000 регулярных и нерегулярных атаковал неприятеля. И по малом сражении с уроном помянутой неприятель прогнан и взято несколъко в полон. С нашей стороны весьма мало убито и ранено.

1 июля. Растак. Неприятель в разных местах многократно тревожил армию, однако ничего не воспоследовало.

2 июля. — Маршировали 12 верст вверх по Богу в три баталион каре.

3 — Растак. Неприятель показался у наших форпостов, но как резерв наш вывели, то он опять скрылся.

4 — Маршировали вверх по Богу 10 верст в три батальон каре.

5 — Маршировали 7 верст вверх по Богу таким же образом и переправлялись одну малую речку.

6 — Растак.

7 — Маршировали вверх по Богу 10 верст.

8 — Третья дивизия маршировала 13 верст и перешла реку Савран, а прочие дивизии имели растак. Первая дивизия была атакована от неприятеля, но оной как ис пушек, так из мелкова ружья отбит и нерегулярными провожден был с уроном.

9 — Первая и вторая дивизии перешли реку Савран и соединились с третьей.

10 — Маршировали 15 верст вверх по Савране и много трудных переправ было,

11 — Маршировали по Савране 16 верст и имели 3 трудные переправы.

12 июля. Растак при одной польской деревне. При пароле приказано было, чтоб все готовились к генеральной баталии.

13 — Маршировали 12 верст по реке Савране. В марше имели 5 трудных переправ. Неприятель казалса малыми партиями, и ту деревню, при которой мы стояли, сожег.

14 — Маршировали 6 верст до речки <Ксичекленки>. Первая и вторая дивизии перешли ту речку, а третья на сей стороне стала. Неприятель перед второй дивизией показался, но казаками скоро прогнан.

19

15 — Растак. Остаток второй дивизии переходил чрез помянутую речку.

16 — Третья дивизия переходила ту речку.

17 — Остаток третьей дивизии переходил.

18 — маршировали 10 верст до деревни <Поповой гребли> и имели много трудных дифилей, шли чрез частою дубраву и в лесу лагерь имели.

19 — Растак. Получили известие, что Генерал Фелт Маршал Граф Леси Перекоп взял,46 о чем праздновали при благодарном молебне. На отъезжем карауле неприятель ночью подъезжал, отчего учинена тревога и вся армия чрез то всю ночь стояла в ружье.

20 — Маршировали 15 верст. Имели трудной марш чрез высокие горы и частый лес. Часть обоза и больные под прикрытием запасного корпуса оставлены позади.

21 июля. Растак и остальной обоз оставлен, а <с> собой взяли на 8 дней провиянту. Я от моей болезни совсем освободилса и выздоровел.

22 — Маршировали 15 верст. Отставший обоз и больные взяты опять к полкам. Одна партия донских казаков наехала на неприятельскую партию, состоящею из 50 члвк. Из оных 40 убили, а достальные в полон взяты. Между последними находился прапорщик от шпагов. Марш был сквозь лес. А как авангард из лесу вышел, то неприятель в великих силах атаковал, чего ради 3 пехотные полки (между которыми Тобольской, а я в нем) на сикурс47 командированы, а потом вся третья дивизия поспешила, а за ней и прочие следовали, и была немалая акция. Неприятель часто жестокие напуски чинил, но всегда был пушечною и мелкова ружья пальбою отбит, а с ирегулярными жестоко сражался. Продолжая сие, армия все аванзировала,48 а неприятель отступал. И тако сие до ночи продолжалось.

23 — Растак. Имели лагерь от лагеря неприятельскова в 5 верстах, которой свободно можно было видеть. Партиями у неприятеля с нашими легкими были частые сражения. Я был командирован для прикрытия фуражиров, а ис команды возвратясь, был командирован для прикрытия табунов.

24 — Растак. Неприятель в разных местах тревожил армию, я был командирован на отъезжий караул.

25 — Маршировали 8 верст до реки Днестра. Неприятель во весь день и во весь марш на пушечной выстрел от нас был впереди. Мы очищав себе дорогу пушками, не останавливаясь маршировали, а нерегулярные часто с неприятелем сражались.

26 июля. Чрез весь день были малые тревоги, а в ночи зделана на берегу Днестра батарея, с которой по главному лагерю неприятельскому за Днестром из пушек стреляли и бомбы бросали. Неприятельской лагерь был за рекою тройным ретрашементом укреплен. Я был командирован на фашинною работу49.

27 — Неприятель сильнее ординарного напирал, чего ради вся армия в ордер де батали стала, и думали, что генеральная баталия будет, однако неприятель от пушечной нашей пальбы скрылся. Я был командирован в резерв.

28 — Пошли мы от Днестра. Неприятель в марше тревожил, как ординарно и от нас происходила пушечная пальба.

29 — Маршировали вверх по речке Белочи и переходили оною. Третья дивизия была в ариергарде, где и я был, неприятель атаковал ариергард конницей и пехотой, и была знатная акция. У неприятеля убито больше 300 члвк, а нерегулярные наши много лошадей в добычу получили.

20

30 — Остаток армии и третья дивизия переходили ту речку, а неприятель издалека малыми партиями только казался. Я был на пикет командирован.

31 — Растак. Неприятель нечаянно напал на фуражиров второй дивизии и побил и в полон побрал наших около 600 члвк, что в первый раз удалось, чего ради Генерал порутчик Загряжской,50 шеф оной дивизии за оплошность арестован.

1 августа. Маршировали 10 верст и за трудными переправами всю ночь дифилировали. Я был командирован на прикрытие воды.

2 — Маршировали 6 верст. И был такоже трудный переход чрез горы и лес, а третья дивизия и всю ночь перебиралась. Я был на отъезжем карауле.

3 — Растак. Третья дивизия прибыла в лагерь. Имели великую нужду в воде, чего ради за 20 верст от лагеря весь скот для поения и с бочками по воду послали под прикрытием 10 000 члвк, которая команда на другой день возвратилась. От неприятеля происходили малые тревоги. Я был на отъезжем карауле.

4 — По возвращении помянутой команды вступили в марш, и за трудными переправами только перешли 6 верст, а обозы и третья дивизия всю ночь маршировали и прибыли на другой день в лагерь. Неприятель искал, как бы отогнать табун наш, но от прикрытия оного табуна (между которых и я был) он до сего не допущен.

5 — Остальной обоз и третья дивизия прибыли в лагерь, и несколько часов по прибытии <спустя> вступила армия в марш и маршировала чрез трудныя переправы 8 верст. Третья дивизия с ариергарду сменена второю.

6 — Растак. Неприятель атаковал запорожцев лагерь, однако отбит. Я был командирован в прикрытия фуражиров.

7 августа. Растак. Неприятель в двух местах армию атаковал, но ис пушек отбит, а у нерегулярных происходили с неприятелем сражении.

Маршировали 10 верст сквозь лес, имели лагерь в лесу. Я был на отъезжем карауле.

9 — Растак. Донские казаки напали на одну неприятельскую партию, состоящею в 400 члвк, из оных около 200 убили и несколько в полон взяли, между которыми и знатные офицеры находились.

10 — Маршировали 8 верст сквозь лес, и там лагерь имели, а я в прикрытие был командирован.

11 — Маршировали 12 верст до речки Дохны и опять в лесу лагерь имели.

12 — Маршировали 8 верст по речке Дохне. Козаки привели несколько пленных. Я был в марше с пионирами51 командирован, а в лагере на отъезжий караул.

13 — Растак.

14 — Маршировали 15 верст по речке Дохне. Имели много трудных переправ. Я был в полковом ариергарде.

15 — Маршировали 14 верст сквозь частые леса и высокие горы. Лагерь был на речке Лозы, подле польской деревни Яблоновки.

16 — Растак. Неприятель подъезжал к нашим отъезжим караулам, но как обыкновенно отбит и прогнан был.

17 августа переходили чрез речку Лозы.

18 — Растак.

21

19 — Маршировали до реки Бога 15 верст и зачели чрез нее мосты делать, а я был в прикрытии табунов.

20 — Авангард и часть армии перешли через Бог.

21 — Переходили реку Бог.

22 — Маршировали 8 верст по речке Суреи чрез частой лес, и в оном имели лагерь.

23 — Растак.

24 — Перешли помянутую речку и маршировали 20 верст. Я был в день на отъезжем карауле, а ночью для прикрытия воды командирован.

25 — Растак.

26 — Маршировали 5 верст и переходили две малые речки. Я был в прикрытии фуражиров.

27 — Маршировали 8 верст до местечка Гранова. Имели лагерь на речке Вербицы.

28 — Переходили ту речку. Я был с фуражирами командирован.

29 — Растак.

30 — Маршировали 5 верст. Первая и вторая дивизии перешли реку Сороку, а третья переходила во всю ночь.

31 — Растак.

1 сентября. Разделилась армия на две части. Одна под командою Фелт Маршала пошла на Каневской перевоз, а другая под командою Генерала Румянцева на Киев. Тоболской полк, и я в нем, были с Румянцевым. Я был в полковом ариергарде.

2 сентября. Вторая колонна маршировала 15 верст чрез частыя леса до Кнежих Крениц, а Тоболский полк переходил речку. Я в день был в табунном карауле, а ночь в резерфе.

3 — Вся артилерия и я при оной для прикрытия 1 драгунский да два пехотных, в котором числе Тоболской, под командою Генерала Левендаля пошли вперед и маршировали 10 верст, и перешли речку Юшковцы, я был в резерве.

4 — Артилерия с помянутым прикрытием маршировала 23 версты до местечка Титевки. Я был в резерве.

5 — Маршировали 14 верст до местечка Лобачевки и переходили речку.

6 — Маршировали 14 верст до деревни Матвеевки и переходили речку.

7 — Маршировали 14 верст до деревни Пархомовки и переходили речку.

8 — Маршировали 8 верст до крепости Белой Церкви и переходили речку Рось. Я был на работе у мостов.

9 — Растак.

10 — Маршировали 20 верст до деревни Гребенки.

11 — Маршировали 20 верст до деревни Мытниц. Я был в полковом ариергарде.

12 — Маршировали 12 верст до деревни Левахи, в наши границы вступили и переходили плотину под Васильковым

13 — Тоболской полк отделился, и маршировал 20 верст, и стал в лагере под Киево Печорским.

14 — Тоболской полк шел чрез крепость Печорскою парадом, и перешел Днепр, и маршировал 19 верст до деревни Бравары, где первой раз после кампании по дворам стали.

22

15 — Растак.

16 — Маршировали до местечка Гоголева 20 верст.

17 — Маршировали до деревни Яблоневки 21 верст.

18 — Растак.

19 — Маршировали до местечка Басики 20 верст.

20 — Маршировали до местечка Быкова 9 верст. Я был в полковом ариергарде.

21 — Маршировали 18 верст до деревни Макова.

22 — Маршировали 20 верст. Полк квартировал. 5 рота от полку пошла по способности в свою квартиру.

23 — Маршировали к городу Прилукам 16 верст.

24 — Роты распущены по винтер квартерам. которые стояли по деревням около Прилук.

1 октября прибыл в Прилуки Генерал Ливен, где он свою квартеру имел.

3 — Послан я от генерала Ливена на почте к генералу Румянцеву в Переяславль.

10 — Возвратился я ис Переяславля.

15 ноября господин Генерал Ливен поехал в Миргород для принятия команды над резервом, состоящим из 13 гарнадерских рот конных, и я при нем.

20 — Прибыли в Миргород.

24 — Переменили квартеру из Миргорода в Хомутец.

1739

20 Генваря. Маршировали с резервом в Полтаву.

23 — Туды пришли.

2 февраля. Получено известие, что неприятель к Днепру приближается. Того ради пошли мы с резервом на Днепр в местечко Манжелеивку.

4 — Туды пришли.

14 — Из Манжелеивки пошли в Новые Санжары.

16 — Пришли в Санжары. Маяки загорелись и уведомились, что неприятель на Днепре показался. Того ради пошли мы к местечку Белики и той же ночи туды прибыли, куды и генерал Левендаль прибыл с кирасирскими полками.

17 — Получили известия, что неприятель меж Власовкой и Городищем чрез Днепр перешел. Того ради Генерал Ливен с 13 гарнадерскими конными ротами совокупясь с Генералом Левендалем (которой имел в команде два кирасирские полка и несколько гусар и казаков) в самой скорости пошли, и чрез всю ночь шли к тому месту, где неприятель перешел.

18 — Пришли мы туды в 38 чесов, а растояние было 160 верст (NB: кирасиры были на немецких лошадях), но неприятеля мы уже не застали, которой до нас разбит Генерал Майором Бахметевым, которой близко к тем местам был. Неприятеля многое число побито.

19 — В Городище весь генералитет, которыя с командами из разных мест туды пришли. Обедали у Генерала Румянцева, а на линии маяки загорелись,

23

и все недообедав побежали и день и ночь к линии следовали с крайнею поспешностию.

20 февраля пришли в Переволочную.

21 — Тревога утишилась, а мы пошли в Новые Санжары.

24 — Прибыли в Полтаву.

2 Марта пошли из Полтавы в Хомутец.

22 — Получил Генерал Ливен от Двора Указ, чтоб он и с братом своим полковником был в С: Петербурх. Того ради он из Хомутца туды отправился, и я с ним.

12 апреля прибыли в С: Петербурх.

26 — Послан Генерал Ливен и брат ево и я в Польшу для некоторой камиссии.

4 Майя приехали в Ригу.

9 — Приехали в Митаву.

16 — Приехали в Ковну.

19 — Приехали в Вильну.

29 — Приехали в Зенцолы к князю Радзивиллу воеводе Ново-городскому.

6 июня. Из Зенцол поехал Генерал Ливен в Варшаву, а полковник брат ево и я на Волынь. А понеже было мне ехать чрез многие места, где сеймики52 к нам недоброжелательные, то я ехал под именем офицера Лейб Регименту53 Литовского в котором шефом князь Радзивилл воевода Новогородской, и для того имел того полку мундир. В проезд некоторые печатные пиесы по сеймикам секретно подметывал для внушения полякам.

16 — Прибыли мы в Вишневец к князю Вышневецкому, Великому Гетману Литовскому.

26 — Поехали из Вишневца к армии нашей, которая в то время была под Межибужем, и шли с нею три марша.

4 июля возвратились опять в Вышневец.

11 — Поехали из Вишневца в Заловцы к Потоцкому, Гетману Коронному.

26 августа поехали из Заловец в Злочев к воеводе Сандомирскому Графу Тарле.

29 — Поехали из Злочева в Хотин, которой уже взят нашими.

1 сентября переехали Днестр и прибыли в Хотин.

2 — Поехали на почте по редутам, и проехали 25 верст. Ночевали подле редута.

3 — Переезжал реку Прут у зделанного вновь ретрашемента, называемого крепостью С<вятого> Иоанна, и 40 верст оттуда отъехав нагнал я инфантерию под командою Генерала Румянцева.

4 — От Генерала Румянцева поехал и 40 верст отъехав, ночевал в поле.

5 — Ехал 30 верст и прибыл к нашей кавалерии, которая была под командою Карла Бирона.

24

6 — Ехал 25 верст, переезжал речку Жижу и приехал в Яссы, где Генерал Фелт Маршал Граф Миних находилса.

10 — Господин Генерал Фелт Маршал поехал в Яссу и я при нем. Переехали реку Прут на том месте, где кавалерия наша стояла, и прибыли к армии, которая, перешед Прут, в 10 верстах от оного стояла.

11 Сентября. Растак.

12 — Была вся армия в параде, и праздновали взятие всей Молдавии, а я пожалован капитаном.

13 — Маршировали 13 верст вниз по Пруту.

14 — Растак.

15 — Господин Генерал Фелт Маршал с кавалериею и с гарнадерскими ротами пошли к Бендерам, а пехота под командою Генерала Румянцева осталась. Маршировали 20 верст и переходили одну весьма высокую гору, которая частым лесом поросла. Я при Фелт Маршале находился.

16 — Растак. Обозы всю ночь и нынешной день чрез помянутую гору перебирались. Ввечеру прибыл брегодир Хрепунов и командирован с деташементом в Бучак.

17 — Получили известие, что мир состоялся54 и того ради назад опять ту гору перебирались, а от Бендер были в 60 верстах.

18 — Маршировали 30 верст до реки Прут и с пехотою совокупились.

19 — Растак. Два полка пехотные в Яссы командированы.

20 — маршировали вверх по Пруту 18 верст.

21 — Растак. Получили ведомость, что брегадир Хрепунов неприятельскую партию разбил.

22 — Маршировали вверх по Пруту 25 верст.

23 — Растак. Брегодир Хрепунов прибыл к армии.

24 Сентября. Маршировали 20 верст. Сделали два редута по обе стороны Прута.

25 — Растак.

26 — Маршировали 25 верст вверх по Пруту, имели тяжелую переправу, чего ради обоз на другой день в лагерь прибыл.

27 — Растак.

28 — Маршировали 20 верст вверх по Пруту. Я определен в Бутырской полк.

29 — Маршировали 12 верст.

30 — Растак.

1 Октября. Маршировали 20 верст, и крепость С<вятого> Иоанна осталась у нас в левой стороне.

2 — Растак. Я был командирован для приема от донских казаков лошадей на полк.

3 — Маршировали 8 верст.

4 — Генерал Фелт Маршал с тремя пехотными полками (в котором числе и Бутырской) пошел в Хотин.

5 — Прибыли в Хотин и стали в форштате по квартерам. Домы были пустые.

7 — Зачели чрез Днестр перебираться.

10 — Я из Бутырскаго в Псковской полк переведен.

25

Граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин

14 — Псковской полк остался в Яссах, а я при Генерале Румянцове определен, и к нему прибыл, которой в 30 верстах ниже Хотина с командою перебирался чрез Днестр.

15 октября зачала дивизия Генерала Румянцева через Днестр перебираться. Выпал великой снег.

17 — Переехали мы Днестр и следовали к нашим границам чрез Польшу.

16 Ноября. Прибыл Генерал Румянцев и я при нем в Киев.

8 Декабря. Поехали из Киева, в Переяславль.

10 — Туды приехали.

15 — Из Переяславля поехали в Глухов.

26

1740

6 Генваря. Послан я в С: Петербурх курьером из Глухова,

11 — Прибыл я в С: Петербурх.

16 Марта отправлен я из Кабинета55 назад в Глухов курьером.

21 — Прибыл в Глухов.

23 — Поехал Александра Иванович Румянцев в С: Петербурх, и я при нем.

30 — Прибыли в С: Петербурх.

20 Майя. Генерал Румянцев определен послом в Царьград и сего числа выехал, и я при нем.

29 — Прибыли к Москве.

4 Июня поехали из Москвы.

12 — Прибыли в Глухов. Под Болховом разбили разбойники некоторых свиты нашей, да и сам Генерал насилу уехал, и я при нем.

16 июня поехали из Глухова.

22 — Прибыли в Киев.

16 августа поехали из Киева и прибыли в деревню Левахи в 24 верстах от Киева.

17 — Растак.

18 — Ехали до Мытниц 18 верст, где нас полской регементарь Делинской с несколькими хорунжими встретил для конвою чрез Польшу.

19 — Растак. Мне приказано править генерал адъютантскую должность56.

20 — Растак.

21 — Ехали 3 мили до Паленичинец.

22 — Растак. Курьер в С: Петербурх отправлен.

23 — Ехали до Половецкого 3 мили.

24 — Ехали до <Сивар> три мили.

25 — Ехали до Голохвастова 2 мили.

26 — Ехали до Погребища 3 мили.

27 — Растак.

28 — Растак. Один курьер отправлен в Царьград, а другой в С: Петербурх.

29 — Региментарь генеральной Мстиславский делал свою визиту послу.

30 — Ехали до Липец 4 мили. Прибыл турок от турецкого посла.

31 — Растак.

1 Сентября. Ехали до Немирова 4 мили. Помянутой турок назад отправлен.

2 — Растак.

3 — Растак. Поехал курьер в С: Петербурх.

4 Сентября. Растак.

5 — Ехали до деревни Чути 2 мили.

От 6 до 14 стояли и ничего не воспоследствовало.

15 — Растак. Прибыли два турка от турецкого посла.

16 — Те турки отправлены.

27

17 — Растак.

18 — Ехали до Райгородка 2 мили.

19 — Ехали до деревни Кисляк 3 мили.

20 — Растак.

21 — Ехали до Гранова 1 ½ мили.

22 — Ехали до Крестновки 4 мили.

23 — Ехали до Умани 3 мили.

24 — Растак.

25 — Растак. Курьер послан в Царьград.

26 — Растак. Прибыл курьер от Генерала Кента57, а отправлены курьеры: один к турецкому послу, а другой к Генералу Кенту.

27 — Растак.

28 — Стояли. Прибыл курьер из С: Петербурха, а другой от Кента.

29 — Стояли. Прибыл курьер из С: Петербурха.

30 — Стояли. Послан курьер в Царьград.

1 Октября. Стояли. Из <Дубны> жиды приехали с разними товарами.

2 — Стояли. Прибыли два курьера от Кента и один от Тайного Советника Неплюева58.

3 — Стояли. Прибыли курьер от Кента, а другой из С: Петербурха.

4 октября. Ехали 2 мили до деревни Писаревки. Приехал курьер из Царя града, а другой от Кента.

5 — Стояли. Отправлен курьер в С: Петербурх. Перевотчик Рут возвратилса, которой посылан был к турецкому послу, и с ним приехал от посла чауш59.

6 — Ехали 40 верст до деревни Дорепухи. Поляки, которые были в конвое, одаря отпущены.

7 — Ехали 30 верст до речки Синюхи, где съехались с генералом Кентом. Тут был и Генерал Майор Микита Иванович Румянцов.

8 — Стояли. Помянутый чауш отправлен, и с ним секретарь Синяков.

9 — Стояли. Тайной Советник Неплюев (которой имел комиссию разграничения с турками) приехал к нам.

10 — Поехал Неплюев, а от турецкова посла приехал курьер.

11 — Помянутой курьер отправлен назад.

12 — Ехали 40 верст до реки Бога и стали в лагере в устье речки Ташлыка. От турецкого посла приехал один знатной турок.

13 — Помянутой турок назад отправлен. Посол наш и Генерал Кент ездили к Неплюеву, которой от нас был в 15 верстах. Я оттуда посылан был к Измаил паше, которой определен посла нашего принимать, так как Кент турецкова.

14 Октября. Имел я у Измаила паши аудиенцию и возвратился назад. И со мной послан от него к нашему послу один из чиновных людей. Я принят был с большою церемониею и у паши сидел на табурете. Паша дал мне кафтан по их обычаю и мешок денег в котором 130 орлянок было, на наши деньги 53 рубля, которыя я все роздал ево чаушам.

15 — С турками пересылки были о назначении места для размены.

16 — Место назначено от нашего лагеря в 4 верстах, а от турецкова 8 верст.

17 — Была размена следующим образом. На самой границе зделана была черта. От оной на обе стороны несколько шагов отступя, разбиты были палатки

28

богатыя, как с нашей, так и с турецкой стороны, а на самой черте поставлены были с нашей стороны трое креслы, а с турецкой три табурета. И поутру рано посол наш, Генерал Кент и Генерал Майор Румянцов (которой определен приставом у посла турецкова), ехали в церемонии в каретах со всею свитою, которая ехала верхами в провождении двух полков драгунских, а турецкой посол, Измаил паша, бендерский сераскир60, и Капичи баши61 (которой при нашем после определен приставом) с великою свитою ехали верхами, и норовили, чтоб вдруг приехать к палаткам, всякой к своим, что и учинили. И приехав, наши вошли в свои, а турки в свои палатки. Немного отдохнув, вдруг из палаток вышли и пришли к черте. Наш посол, Генерал Кент и Г<енерал> — М<айор> Румянцов сели в креслы, а турецкой посол, бендерский сераскир и Капичи баша сели на табурет. По поздравленных с обоих сторон комплиментах друг друга потчивали кофием, и потом встали вдруг. Генерал Кент принял турецкова, а паша бендерской нашего посла, и, дав правую руку послам, пошли мы в турецкие палатки, а турки в наши.

18 — Генералы Кент и Микита Иванович <Румянцев> приезжали к нам прощаться и у нас обедали.

19 — Неплюев приезжал к нам. Я был послан с подарками к Измаил паше и он мне дал кафтан и <нрзб> по их обычаю.

20 — Стояли.

21 — Стояли. Я был послан к генералу Кенту, которой 20 верст от нас стоял, и того ж дня я возвратился.

22 Октября. Стояли. Курьер приехал из С: Петербурха, а другой туды отправлен.

23 — Ехали 2 часа, на наши версты будет 10 верст, и переехали Бог реку.

24 — Ехали 7 часов до речки <Чикчиберзи>.

25 — Ехали 4 часа.

26 — Растак. Отправлен курьер в Царьград.

27 — Ехали 10 часов.

28 — Ехали 5 часов до речки Желтые воды.

29 — Ехали 6 часов. Приехал курьер из Царьграда.

30 — Ехали 4 часа до деревни Каргачи и стояли в лагере.

31 — Прибыли к Днестру против Бендер. Приезжал с визитою янычар Ага, бендерский комендант.

1 Ноября. Стояли. Обозы перебирались чрез Днестр.

2 — Переехали Днестр. На берегу встретил бендерской комендант с офицерами. Мы ехали в церемонии круг крепости, и во время следования ис крепости палили ис пушек, 133 заряда выстрелили. На другой стороне Бендер стали лагерем.

3 — Стояли. Обедал у нас Али паша, бендерской комендант и прочие знатные турецкие чиновные люди. По обеде гарнадерская пехотная рота обучилась с пальбою в присутствии помянутых турок.

4 ноября стояли.

5 — Стояли. Один турок прибежал в лакейскую палатку, кинул свою чалму и бранил свой закон и хотел быть христианином, но как он вышел, то его турки поймали, били и повели в город.

6 — Стояли.

29

7 — Стояли. Из С: Петербурха прибыл курьер.

9, 10, 11 — Стояли.

12 — Поутру отправлен курьер в С: Петербурх, а другой в Царьград. Поехали мы из Бендер и ехали 6 чесов до деревни Салкуцака.

13 — Стояли.

14 — Ехали 4 чеса до деревни Кантемир.

15 — Стояли.

16 — Ехали 3 часа до деревни Кнокес.

17 — Ехали 4 часа до деревни Чалчаут.

18 — Ехали 6 часов до деревни Капчак.

19 — Ехали до деревни Кереит 4 часа.

20 — Ехали 5 часов до деревни волоской62 Ордек-бурны.

21 — Ехали 3 часа до города Измаила на реке Дунае. Приехал курьер из С: Петербурха с известием, что Императрицы Анны Ивановны октебря 17 не стало, то есть в самой тот день, как размена наша была.

22 ноября стояли.

23, 24, 25 — Стояли. 24 отправлен курьер в Царьград.

26 — Прибыл курьер из Царьграда и получили ведомость, что Цезарь римской Карл Шестой октября 9 скончался.

27 — Зачали чрез Дунай перебираться.

28 — Перебирались обозы чрез Дунай. Канцелярии советник Неплюев приехал из Царя града.

29 — Обозы чрез Дунай переправлялись. При переправе турки взяли 6 члвк наших, которыя у них в полону, чего ради посол наш как оных людей возвратно требовал, так и сатисфакции, и без того из Измаила ехать не хотел.

30 — Помянутые 6 члвк возвращены, и те которые их взяли штрафованы.

1 Декабря. Перебирались обозы чрез Дунай. Курьер в С: Петербурх отправлен.

2 — Еще обозы чрез Дунай перебирались. Курьер приехал из Азова.

3 — Два курьера из С: Петербурха приехали.

4 — Отправлен курьер в Киев. Поехали мы из Измаила на двух судах чрез Дунай. Объезжали остров 10 чесов, что делает 50 верст, и приехали ночью в Тульчу. За худою дорогою многие обозы ночью, а другие на другой день пришли.

5 Декабря. Стояли в Тульче. Отставшие обозы сбирались. Отправлен курьер в Царьград.

6 — Стояли за недостатком лошадей.

7 — Ехали 6 чесов до города Бободачи, где вся старшина того города нас встретила.

8 — Стояли для перемены подвод. Один гарнадер Новотроецкого драгунского полку скоропостижно умер.

9, 10, 11 — Стояли за недостатком подвод.

12 — Стояли. Курьер отправлен в С: Петербурх, а я послан наперед в Царьград для убирания дому к приезду посольскому и к приготовлению всяких потребностей. Со мной отправлены 2 ундер-офицера, 2 гарнадера, толмач и кухмейстер мой. Ехав 2 часа, ночевал в деревни Чефтан.

30

13 — Поехал во втором чесу по полуночи, и ехал 6 чесов в город Стырка. В десятом чесу, где я лошадей кормил, ночью выпал мокрый снег. Ис поменутого местечка выехал я в два чеса по обеде. Ехал 6 чесов. Приехал в местечко Кари, где ночевал. Всего в нынешний день ехал 12 чесов, то ест 60 верст.

14 декабря переменя лошадей, ехал 4 часа до деревни Каубадин, где лошадей кормил и еще ехал 4 до города Алибейки, и там ночевал. Всего этот день ехал 8 чесов, то ест 40 верст.

15 — Переменя лошадей, ехал 8 чесов до города Базарчика. Покормя лошадей, ехал 6 чесов до булгарской деревни Козличи, там и ночевал. Всего ехал сей день 14 чесов, то ест 70 верст.

16 — Ехал на тех же лошадях 4 часа до города Проводы, которой изрядной город. Там лошадей переменя, ехал еще 4 часа до булгарской деревни Кепреки и там ночевал, потому что впереди имел великие горы. Всего ехал 8 чесов, то ест 40 верст.

17 — Ехал 10 чесов до города <Андос>. Там ночевал, и что от худой дороги перепорчено чинил. Всего ехал 50 верст.

18 — Ехал 8 чесов до деревни <Карабунша>, где лошадей кормил, оттуда ехал 4 чеса до деревни Факе, где ночевал и лошадей переменял. Всего ехал 60 верст.

19 — Ехал 4 часа до деревни Канаре, и тут лошадей кормил. Дорогой были великие горы. По обеде ехал 4 чеса до турецкой деревни <Керклерс>, где ночевал. Всего ехал 40 верст.

20 — Ехал 4 чеса до города Кирклис, где обедал и принужден весь день стоять за неимением лошадей, которых нанял 18 до Царя-града по 8 ½ лева63 на лошадь.

21 Декабря. Ехал 8 чесов до города Бургос. Там ночевал за худою дорогою.

22 — Стоял весь день для того что подвозчики не хотели больше везти. Приехал янычар64 от нашего посла в Царьграде и я с ним писал к нашему Министру Вишнекову65, с жалобою на подвозчиков.

23 — Уговоря подвозчиков, ехал 10 чесов до города Чорна и там ночевал. Всего ехал 50 верст. Больше не ехал за тем, что лошади стали.

24 — Еще нанял три лошади по 5 левов на лошадь, и ехал 8 чесов до города Селевры, которой лежит на берегу Белова моря66 и имеет крепость старинную, с стеною каменною.

25 — Ехал 6 чесов до городка <Бюкчикмече>, где лошадей кормил. Оттуда ехал 3 чеса до городка Кучук Чикмече, где ночевал. Всего ехал 40 верст. Там много больших дерев кипарису.

26 — Ехал 3 чеса. Подъехал к Царю-граду. Объехал круг ево 4 чеса и приехал в Перу67 к нашим Министрам господам <Кононич>и Вишнекову. И сей день я нашими Министрами был представлен Французскому послу Маркизу де Вильневу. У него и обедал, а после обеда был у Цесарского посла графа <Ульфельда>.

27 — Обедал я у посла агленского господина <Фаспера>. В доме посла французского поваренок малой заповетрил68, ибо в Цареграде было тогда поветрие.

28 Декабря. Помянутой заповетренной умер.

29 — Был я у послов. Обедал у цесарского, а после обеда у аглинского.

30 — Чегодарь69, которой со мной приехал, отправлен назад, и я писал к послу.

31

Императрица Елизавета Петровна

1741

1 Генваря два дома в Пере заповетрили.

2 — Абедал я у посла аглинского.

3 — Абедал у посла французского.

4 — Абедал у посла цэсарского. Курьер от посла нашего приехал.

14 — Еще курьер от посла приехал.

21 — Было землетресение, два раза ночью в третьем чесу, и поутру в 11 чесу.

9 Февраля приехал курьер от посла.

10 — Поехал я к послу навстречу.

11 — Встретил в Селиврах.

13 — Прибыл курьер из Киева.

14 — Ехали до местечка Биюкчи мече или ponto grando70. Появилась в свите нашей моровая язва71. Вдруг занемогли сержант гарнадерской <Штефнер> и в следующей ночи умер, да скороход и два кирасира.

15 — Приехал из Царяграда Вишнеков. Занемог язвою майор Иван Гарасимович <Нагаткин>.

16 — В ночи умер поменутой скороход и кирасир.

17 февраля умер другой кирасир.

18 — Поменутой майор умер.

19 — Ехали до местечка Кучукчи Мече или ponto picolo72.

32

Стали в лагере. Ввечеру приехал перевотчик Порты73 от верховного визиря74 посла поздравить с приездом.

20 — Там же стояли.

21 — Ехали 1 час до местечка С:-Стефано. Один час от Царя града стали лагерем для поветрия. Послан Маршал посольства75 господин Корсаков к визиру <доложить> о приезде пословом с нотификациею76. Приехали из Царя града наши Министры77.

23 — Отправлен курьер в С: Петербурх.

24 — Визирь <Кечая> прислал своего чегодаря поздравлять посла и с ним много цветов и фруктов.

28 — Приехал Вишнеков из Царя града. В вечеру умерла гарнадерская жена язвою, и между оставшими людьми Майора <Нагаткина> умер один члвк и прачка.

1 Марта. Маршал и я посланы в Царь град для учреждения к приезду посла.

6 — Умер сокольник язвою.

8 — В ночи был гром, а днем была жестокая студеная погода с снегом.

От 9 до 15 продолжалась студеная погода и снег великой выпал, а мы стояли в палатках.

15 Марта были офицеры посланы к находящимся послам и министрам в Царе граде. Я был <послан> к французскому. А тогда были послы следующие: Цесарский Граф <Ульфелд>, Аглинской <Факнер>, Французской Маркиз де Вилнев, Венетской Ирицо, Голандской <Калькун>. Министры второго ранга шведские барон <Генкин> и Карлсон, не<а>политанской <Фенукети>.

16 — От всех послов и министров были присланы с поздравлением послу нашему с приездом.

17 — Был публичной въезд с великою церемониею. Посол и мы все ехали верхами, кирасиры и конные и пешие гарнадеры маршировали с распущенными знаменами и с музыкою и барабанным боем. Встречал чауш паша78 и ехал пред послом в 20 шагах, что особливая отмена, ибо он всегда у послов ездит по правую руку и у цесарского правую руку имел, а наш посол без того езду чинить не хотел, ежель он пред ним не поедет. И много других отмен пред другими послами было. Ехали чрез Царьград, а потом объезжали залив, которой отделяет Галату и Перу от Царяграда. И приехали поздно в Перу и били вечернюю зорю, как оная всегда продолжалась, и збор в свое время били.

18 — Послы делали визиту послу: аглинской, цесарской. После обеда французской, венецкой и шведские Министры.

19 Марта. Поутру делал наш посол визиту послу французскому, аглинскому, после обеда цесарскому, венецианскому, а ввечеру посольше французской.

20 — После обеда делал посол наш <визит> шведским министрам, а потом была французская посольша с визитою у нашего посла.

21 — Имел посол наш разные визиты.

22 — У французского посла на ассамблеи были.

23 — Надели мы траур.

24 — Были послы рагузинские с визитою.

25 — Получено известие, что Королева, Венгеробогемская родила сына Иозефа.

26 — Делал посол визиту визирю со всею свитою.

33

27 — Делал наш посол визиту новому французскому послу графу Кастелланну. Того ж дня оной посол был у нас.

30 — Были мы на обеде у посла цесарского.

31 — Был наш посол на аудиенции у салтана. Оная была следующим образом. Поутру в пять чесов пошли мы пешком, а посол в портшезе, до пристани. Там переехали чрез залив, которой разделяет Царьград от Перы, где приготовлены были салтанские лошади с богатыми турецкими уборами, на которых как посол, так и вся свита ехали верхами в провождении Чауш паши и многих турок. Приехав к первому дворцу салтанскому вся свита с лошадей сошла, а посол ехал верхом чрез первой двор, а у другова двора и он с лошади сошел, и шли пешком чрез другой двор, где стояло многое число янычар, и для них на дворе поставлено было множество блюд с кушаньеми. Пред послом шли чауш паша и церемониймейстер с большими серебренными палками. Таким образом пришли в диванною палатку79, где сидел визирь, Капитан паша80, янычар ага81, два судьи Европейской и Азиатской82, тефтадар или государственной казначей и селихдар. Посол посажен был на табурет, и отправлялись суды разных челобитчиков. Потом весь пол уклали деньгами, и стали раздавать жалованье янычарам. По окончании оного чауш паша принес указ от салтана, которой визир в дверях встретил и, на голову себе положа, к своему месту пошел, и, севши, велел оной читать. Оной состоял в том, чтоб посла потчевать. По прочтении поставили пред визирем круглое большое серебряное блюдо вместо стола, такое же пред капитан пашою и янычар агою, третье пред судьями, четвертое пред тефтадарем, пятое пред селихтором. С визирем сел наш посол, с капитан пашою статский советник Вишнеков и <Канони> и маршал Корсаков и советник Неплюев. А с тефтедарем половина кавалеров, а именно Князь Александра и К<нязь> Дмитрей Михайловичи Голицыны83, Князь Иван Алексеевич Голицын, Михайла Михайлович Солтыков84, <Гернер>85 и я, а с селихтаром Яков Корсаков, Михаила Тютчев, Иван <Кастюрин?>, Алексей Измайлов, Иван Самарин, Александра Толстой и Алексадра Саковнин. И таким образом мы обедали. Кушанья было много, по одному блюду ставили. И отобедав потчивали кофеем, конфектами, розовой водою брызгали нам на руки и курили духами. Потом посол и мы за ним, пошли к салтанским покоям и там немного отдохнули. На посла надели шубу соболью, на штатских советников, маршала и Неплюева горностаевые шубы, а на нас и на всю свиту кафтаны. И по два капчи баши взяли нас всякова под руки и повели в аудиенц камеру. Салтан сидел на троне. Посол, проговоря речь, подал грамоту визиру, а визир положил подле салтана на богатою подушку, и по учиненном ответе посол и мы вышли и пошли чрез двор. И пришед к лошадям, сели на них. Посол в шубе, а мы в кафтанах нам данных, ехали таким же порядком назад и прибыли домой в шестом чесу пополудни. С послом входило в аудиенц камеру 17 члвк.

2 апреля отправлен курьер ко двору, а мы обедали у аглинского посла.

4 — Обедал посол с нами у посла венецкого.

6 — Цесарской посол брал апшид аудиенцию86 у салтана.

11 — Приехал курьер из С: Петербурха.

12 — Обедал у нас посол цесарской.

14 — Обедал у нас посол аглинской.

17 — Обедал у нас посол венецкой.

34

1 Майя. Обедал у нас посол французской Граф Кастелан, а цесарской посол приходил прощаться.

3 — Обедал у нас цесарской посол со всею свитою.

4 — Поехал цесарской посол. Мы обедали у французского посла.

5 — Был посылан к цесарскому послу, которой стоял лагерем подле ponto picolo и того ж дня возвратился.

6 — Визир давал послу нашему и всей свите обед таким же образом, как в диване. До обеда и после обеда турки делали на лошадях ексерциции87 и в цель из ружья и ис пушек стреляли. И деланы комедии (которые слово в слово наши глупые крестьянские игрища). Послу визир подарил лошадь с убором и шубу соболью, а штатским советникам шубы горностаевыя, легацион секретарю Неплюеву кафтан, а нам по платку.

Тут мы видели пашу Боневала, бывшего цесарского Генерала.

7 Майя обедали у нас кардинала Флерия племянники и офицеры с французских военных кораблей.

8 — Обедали мы у шведских министров.

6 Июня. Занемог К<нязь> Иван Алексеевич Голицын и показалось у него на спине красное пятно, в середке оного немного черно, и был великой жар.

7 — Умножилось слабости в К<нязе> И. А. Голицыне, а петно стало больше.

8 — Оное петно все почернело и было величиною уже в вершок диаметре, что уже признавали за язву, чего ради ему оное петно резали и я при той операции был. Ввечеру велено нам всем от него отлучится.

9 — Поутру в 9-м чесу К<нязь> Иван Алексеевич преставился, а мы все, кто с покойником сообщение имел, пошли в карантен, от Перы в пяти верстах в лагере. Того ж числа занемог язвою члвк Алексея Измайлова и чрез три дни умер. В карантене посещали нас как наш посол, так и аглинский и Венецкой и другие приятели, не сообщаясь с нами, в 50 шагах с нами говорили.

27 — Кончился наш карантен. Посол наш трактован Капитан пашою, так как у визиря, послу подарена лошадь с убором, а нам по платку.

30 — Переехали мы жить в <Баюктер> на берегу канала, от Царя града 3 чеса.

23 июля был наш посол о небольшою свитою у визира на обеде. И подарена ему фузея изрядной работы.

25 — Поехал в С: Петербурх Михайла Михайлович Солтыков.

30 — Обедал посол у янычар аги, и подарена ему лошадь с убором, а нам по платку.

2 августа. Ездили мы на Черное море смотреть Помпеева столба, которой в море на каменной горе стоял, и там еще один нижний кусок стоит, а прочие куски лежат по горе и в море. Оной стоял из белова мрамора. Оттуда ездили смотреть башню, в которой сидел, как в ссылке был, славной поэт Овидий88. Оная башня от Царя града 30 верст к Черному морю.

17 — Был у нас бал и ужин.

26 — Были мы у визиря. Порта признала Российских монархов за императоров и титул оной окордовала89 вечно.

35

28 — Послан курьер в С: Петербурх Иван Иванович Кастюрин, порутчик Преображенского полку с вышепомянутым известием.

29 — Был у нас бал и ужин, а для народа быки жареные и фонтаны с вином, и великая илуменация из разных огней и картин.

30 — Был у нас обед и бал. Празднован день Кавалерии С<вятого> Александра Невского.90

24 Сентября. Получены известия, что Генерал Фелт Маршел Граф Леси 23 августа над шведами под Виленштрандом91 выиграл баталию. Генерала Врангеля (которой над шведами главную команду имел), много штаб и обер офицеров и 2000 редовых в полон взял, и несколько тысяч на месте побиты, и крепость Виленштранд взял, и всю артилерию, которая как в крепости, так и при армии была, взял же.

1 октебря послан курьер в С: Петербурх.

2 — Были на обеде у визиря Кечаи, которой послу подарил лошадь с убором, а нам по платку.

11 — Подле посольского дому у английского переводчика Лукаки один члвк заповетрил.

12 Были на обеде у тефтадаря, которой послу подарил лошадь с убором, а нам по платку.

16 — Были на обеде у рейс Эфендия, которой так же дарил.

20 — Была абшид аудиенция у салтана, таким же образом, как и первая. Послу подарена лошадь салтанская с богатым убором и шуба соболья, а нам кафтаны.

22 — Были у везиря на последней визите. Послу дана шуба соболья и лошадь с убором.

26 — Были на последнем обеде у визиря. Послу дана шуба соболья.

28 — Занемог члвк Саковнина язвою и после выздоровел чрез несколько недель. Язва сама прорвалась и материя вышла. То причина ево выздоровления.

1 ноября. Обедал у нас посол французской. Курьер приехал из С: Петербурха.

2 — Умер язвою наш полоненик у маршала на дворе.

16 — Умер язвою Якова Корсакова члвк.

18 — Поехал Князь Дмитрей Михайлович Голицын в С: Петербурх.

20 — Занемог другой члвк Корсакова язвою.

22 — Оной члвк умер.

24 — На том же дворе умерла девка язвою.

3 декабря. Поехали мы из Царя града, и выехав из Перы, ехали 6 чесов до ponto picolo, где стали лагерем.

4 и 5 стояли.

6 — Ехали 3 чеса до ponto grando. Стояли лагерем. Выпал снег и была великая стужа.

7 — Ехали 6 чесов до Селевры. Стояли лагерем.

8 — Ехали 8 чесов до Черло. Стояли лагерем, и была стужа великая.

36

9 — Ехали 6 чесов до деревни Кара Странд. Стояли лагерем. Был мороз великой.

10 — Ехали 4 чеса до Бургасу. Стояли лаге рем. Погода была сносная.

11 — Ехали 8 чесов до Киркилиса, где за полчаса бастанжи паша встречал и ехал перед коляскою, в которой сидели кавалеры. И стояли в лагере.

12 — Стояли для перемены подвод.

13 декабря. Стояли, приехал из Царя града канцелярии советник и легацион, секретарь Неплюев.

14 — Стояли за подводами. Бастанжи паша обедал у посла.

15 — Ехали 6 чесов до булгарской деревни Каджи Тарлы и стояли лагерем.

16 — Ехали 6 чесов до деревни Факи и стояли по дворам.

17 — Ехали до деревни булгарской Карапала 7 чесов, стояли по дворам. Приехал курьер из С: Петербурха, поручик Миронов с ведомостью, что Ее Императорское Величество Государыня Императрица Елисафет Петровна на всероссийский престол вступить изволила и мы все Ея Величеству присягали.

18 — Ехали 8 чесов до местечка Апдоса и стояли в квартерах.

19 — Растак.

20 — Обозы перебирались <через> великие горы, называемые Балканы. Умер один из полоников наших вдруг.

21 — Ехали 10 чесов чрез поменутые горы до деревни Купреки. Едучи переезжали одну речку, называемою Деличек 59 раз.

22 — Ехали 4 чеса до города Проводы, которой изрядной. Сказывают, что на том месте, где город, в давние времена било море чему и многие знаки есть. Над гордом великая гора, что за берег, как море было, признавать можно. На оной горе видны остатки башен и одной церкви, в которой еще и несколько образов. Знать на образах имена святых подписаны по русски.

23 Декабря за подводами стояли. Курьер приехал из С: Петербурха и привез Александре Ивановичу Кавалерию С<вятого> Андрея92.

24 — Стояли. Мне объявлено ехать курьером в С: Петербурх.

26 — Поехал я курьером в С: Петербурх с присягами по турецкой почте.

1742

1 Генваря приехал в Яссы и у Господаря Малдавского обедал, которой мне великие учтивости делал.

4 — Приехал в Сороку и там Днестр переехал. И поехал почтою чрез Польшу на <Тамашполь>, на Немиров и на Погребища.

6 — Приехал к Василковскому Форпосту, где 4 дни карантен держал, и потом раздевся до нага, через огонь прыгал и все свое платье оставил, а мне дали платье, обувь и рубашки К<нязя> Дмитрея Михайловича Голицына, которой передо мною поехал, и с ним также делано. А в моем платье после приехал в С: Петербурх К<нязь> Александра Михайлович Голицын.

10 Генваря приехал в Киев

11 — Поехал из Киева к Москве.

15 — В ночи приехал к Москве. Оттуды ездил на копеешных93 в Селявино с отцом моим видетца, и чрез 12 чесов опять возвратился.

16 — Поехал с Москвы.

37

19 — Приехал в С: Петербурх.

20 — Представлен Государыни и письмо Ея Величеству от посла подал.

3 Февраля. Послан я к Его Императорскому Высочеству Герцогу Голштейнскому94 навстречу.

4 — Встретил Его Высочество в Дерпте и того ж числа назад от Его Высочества отправлен.

5 — Возвратился в С: Петербурх.

7 — Его Высочество прибыл в С: Петербурх.

17 — Послан я курьером к Александре Ивановичу Румянцеву навстречу.

20 — Приехал к Москве.

22 — Поехал с Москвы на Калугу.

26 — Приехал в Киев.

28 — Поехал из Киева чрез Польшу на Погребища, на Немиров, на Печеры, на Тульче, на Рашков, на Рыбницу, на Егарлык, на Дубасары, на Таршлык и Бендеры.

5 марта. Приехал в Бендеры.

11 Марта поехали из Бендер и была пушечная пальба и переехали Днестр.

12 — Посол наш чрез степь отправилса для размену с турецким послом на прежнем месте. Маршал Корсаков и я и еще некоторые отпущены прямо чрез Польшу.

22 — Приехал к Василькову в карантеинной дом и держали пять дней карантеину.

27 — Выпущены из карантеина.

28 — Прибыли в Киев.

30 — Поехал я из Киева.

11 апреля в крапивенскую деревню.

12 — Оттуда поехал.

17 — Приехал к Москве.

25 — Приехал посол наш к Москве. В оной день Ея Величество короновалась и посол со всею свитою прямо в собор приехал, в самое то время как Государыня корону на себя возложить изволила.

19 июня отправлен Александра Иванович Румянцев в Выбурх для некоторого следствия, и я при нем, и ехали до Бронниц на ямских, а оттуда на С: П<етер>бурх водою, каналом.

29 — Прибыли в С: Петербурх.

2 июля поехали из С: Петербурха водою до Лахты.

3 — Ехали на ямских 50 верст.

4 — Ехали 40 верст.

5 июля приехали в Выбурх, Неплюев отправлен в армию, которая тогда была от Выбурха 140 верст на реке Кюмеге.

10 — Неплюев возвратилса, а я к армии отправлен на почте.

11 — Приехал во взятую крепость Фридрихсгам.

38

12 — От Фридрихсгама в 50 верст перешед реку Кюмега, прибыл к армии. Фелт Маршал граф Лес<с>и уведомясь, что неприятель стоит в 12 вер<стах> на речке Лютес пошел с кавалери<е>ю и гарнадерами, только неприятеля уже там не застали, я следовал при Фелт Маршале.

13 — Генерал-порутчик Штофель95 пошел за неприятелем с драгунскими полками до реки Аберфорс, и я с ним, но неприятеля и там не застали, то я поворотилса к Фелт Маршелу в прежний лагерь.

14 — Пожалован я секунд-майором в Ладожской пехотной полк.

15 — Отправлен я возвратно в Выбурх к генералу Румянцову с делами.

18 — Приехал в Выбурх.

8 Августа послан я вторично к армии на почте.

11 августа приехал я к армии и в самое то время, как наша армия чрез речку неприятельскую атаковала и по многой пушечной пальбе и из мелкова ружья неприятель побежал, и гусары и казаки наши его гнали, и ту речку вся армия переправилась, в полон гусары взяли капитана и многих редовых96.

12 — В одной партии брегадир Краснощеков убит, и тело ево взято шведами, от шведского министра Нол<ь>ке прислан трубач с письмами к фелтмаршелу.

13 — Армия маршировала чрез лес вокруг маленкою дорожкою, и тем неприятелю все дороги к ретираде отрезаны, армия расположилась лагерем в 5 верстах от Гелсинкфорса, а неприятель стоял под Гелсинкфорсом в крепком месте, имея пред собою и по флангам каменные горы, на которых было зделано 14 батарей, а на оных было поставлено 66 пушек. Сею позициею неприятель совсем блокирован и ретироваться уже никуда не мог, кроме воды, которая еще для нево свободна была. Грузинцы взяли в полон одного сержанта, а 2 канонера шведские дизертирами к нам явились.

14 августа. Ездил Фелт Маршал и весь Генералитет, и я при Фелт Маршале, рекогносцировать97 неприятелской лагерь, и подъехали к неприятельским форпостам на фузейной выстрел. С неприятелской батареи стреляли по нас ис пушек, и хотя ядры между нами падали, однако никто не убит. Прислано тело Краснощекова к нам в лагерь со всякою честию.

15 — Ездили с другой стороны рекогносцировать, так же, как вчера.

16 — На рекогносцировании. Убит ис пушки порутчик Эс<с>ен, которой при армии был волонтиром.

17 — Послан к неприятельскому Генералу Графу Левенгаупту98 Генерал адъютант Петр Бестужев Рюмин с пропосициею99 о капитуляции. Левенгаупт обещал на другой день ответ прислать.

18 — Прислан от поменутого Генерала Майор Граф Горн с тем, что он без королевского указу капитулировать не смеет, а просит на 14 дней сроку, в которое время он курьера, в Штокголм послать намерен, а до возвращения оного зделать адмистицию100, но в том ему недозволено, и галерной наш флот пришел и стал в 5 верстах от гавани неприятельской, в которой их галеры были.

19 августа от Генерала Майора де Бускета прислан афицер с тем, что Левенгаупт и Генерал порутчик Буденброк101 по указу королевскому в Штокголм отъехали, а команда над шведскою армиею ему поручена. Казаки много лошадей под лагерем неприятелским побрали.

39

Граф Бурхард Кристоф Миних

20 — Весь Генералитет ездил рекогносцировать и высмотрел удобного места для делания батареи, а к Дебускету послан Генерал адъютант Бестужев Рюмин с прежнею пропозициею.

21 — Прислан от Дебускета афицер граф Фелзен с тем, что он капитулировать желает и просит, чтоб ему дали знать, на каких кондициях та капитуляция кордована будет, с чем помянутой Г<осподин> Бестужев к де Бускету послан и пункты капитуляции предложены, на которые де Бускет чрез два дни ответствовать обещал.

22 — Как Фелт Маршал и весь генералитет рекогносцировать ездили ситуацию, ежели капитуляция не состоится, где удобнее неприятеля атаковать, то неприятель не только из пушек со всех батарей стрелял, но и кавалерия неприятельская несколько эскадронов за пикет выступила, и вся армия движения делать зачала, что думали причину подаст к баталии, и с нашей стороны, гарнадеры начали против их маршировать, а казаки и гусары их кавалерию (которая выступила) атаковали, но оная, не вступая в бой, в свой лагерь ретировалась и опять все тихо стало.

23 августа прислан от де Бускета Генерал адъютант с тем, что он, ему предложенные для капитуляции некоторые пункты принимает, а для трактования других и совершения капитуляции завтра камисаров пришлет. Репартовано от форпостов, что в море видно 5 военных кораблей, которые против наших галер наш сигнал выстрелили и наш Флаг имели102.

40

24 — Прибыли шведские камисары, Генерал Кригкамисар и полковник барон Вреде, подполковник гвардии барон Спар, майор от кавалерии Граф Горн для сочинения капитуляции.

25 августа. Капитуляция заключена на следующих кондициях:

1) Шведской армии за паспортом Генерал Фелт Маршала Графа Лессия позволяется возвратится водою в Швецию с их ружьем,

2) Финляндским полкам отдаться нам, знамены, ружье и амуницию положить пред нашею армиею,

3) всю артилерию, магазейн, город отдать нам, и еще другие пункты.

26 — Приняты нашею армиею все батареи, на которых было 32 медных и 34 чугунных пушек, весь магазейн с великим числом провианта, 10 полков финляндских вступили в наш лагерь, а именно драгунские полки: 1) лейб драгунской 2) ниландской, 3) корельской; пехотные: 1) абовской, 2) бнориербургской, 3) тавастуской, 4) ниландской, 5) остерботской, 6) савалакской, 7) баталион. Людей числом в оных около 5000 члвк, штандартов 30, знамен 28, лошадей с уборами 2600 и все ружье и амуниция.

27 — Упомянутых полков сего дня все ружье обобрано, а люди, приведши их к присяге, распущены по домам с паспортами. Я по требованию Генерала Румянцова послан на почте в Выборх.

30 — Прибыл в Выборх.

9 Сентебря послан я на почте от Генерала Румянцева ко двору к Москве.

23 — Прибыл к Москве.

26 — Определен я Генерал-адъютантом рангу премиер майорскова к Генерал аншефу Графу Левендалю.

7 декабря поехал я с Москвы к своему Генералу.

16 — Прибыл я в С: Петербурх и вступил в свою должность.

1743

5 Генваря. Генерал Левендаль на время уволен в Саксонию, а я оставлен в С: Петербурхе.

25 ноября просил Генерал о своем абшите, и оной к нему послан103, а я явился в военной колегии и за неимением ваканции104 Премиер Майорской, я определен на ваканцию, а между тем отпущен в отпуск до ваканции. Я поехал к Москве.

1744

20 Генваря прибыл я к Москве.

29 июля пожалован я Генерал адъютантом к Генерал Фелт Маршалу Графу Лесию.

1745

27 Генваря женилси я на девице Елисафете Алексеевне Макаровой, дочери покойного тайного советника Алексея Васильевича Макарова105. Приданого взял

41

700 душ, на 12 000 ру<блей> всяких вещей, 2000 ру<блей> денег, дом в С: Петербурхе.

20 Майя поехал я в Ригу к Генерал Фелт Маршалу, а жену оставил на Москве.

26 — Прибыл в Ригу и вступил в должность свою.

30 июня послан я от Фелт Маршала наперед в С: Петербурх.

29 августа и Генерал Фелт Маршал в С: Петербурх прибыл.

20 октебря Фелт Маршал возвратно поехал в Ригу, а меня отпустил к Москве.

22 — Поехал я из С: Петербурха.

28 — Прибыл к Москве.

16 ноября. Между 15 и 16 чисел, ровно в 12 чесов родился сын мой Князь Александр. Крестили его жены моей мать Прасковья Юрьевна и брат жены моей Петр Алексеевич Макаров. Оной сын мой по третьему годе умер.

1746

21 Генваря получил письмо я от канцлера графа Алексея Петровича Бестужева Рюмина, которым мне знать дал, что я имею вскоре ордер106 от Фелт Маршела получить о том, чтоб явиться в иностранной колегии для посылки в чужие краи для некоторой комисии.

29 — Получил я вышепоменутой ордер от Фелт Маршела.

5 Февраля поехал я с Москвы.

9 — Приехал в С: Петербурх и явился в колегии иностранных дел.

21 Марта отправлен я и брегодир Ливен107 в Польшу для некоторой комисии. На экипаж и проезд дано брегодиру 1000 ру<блей>, а мне 600, а на содержание определено брегодиру на м<еся>ц 200 ру<блей>, а мне 150 ру<блей>. И даны нам всякому особливая инструкция и шифры.108

26 — Приехали в Ригу. Недоезжая Риги я было утонул. Шли чрез реку Гавью по лду, и я одной ногой провалилса и меня вытащили.

27 — Перешли реку Двина по лду, которая очень худа была.

28 — Переезжали реку Экау, половина на пароме, а другую по лду шли с великою опасностию, и прибыли в Митаву. Под Митавой реку Муху переезжали в лотках, по которой лед шел.

12 апреля прибыли офицеры, которым с нами в комисии быть определено: Тоболского пехотного полка капитан <Гасеин>, которому быть с брегодиром, порутчик барон Розен, оному быть со мною.

15 — Поехали с Митавы и, отъехав 1/4 мили, ночевали, а взяли дорогу на Янылки, Шауль, Радзивилишки, Шатов, Кейдан.

42

23 — Приехали в Кейдан.

25 — Поехали из Кейдана.

26 — Приехали в Ковну.

28 — Выехали из Ковны.

1 Майя приехали в Вильну. Получили письмы из Дрездена от Обер Маршала Графа Бестужева Рюмина109, а из Варшавы от резидента Голумбовского.

2 майя делали мы визиту Гетману Великому Литовскому Князю Рацивилу и коадьютору виленскому Сапеге, и у Гетмана обедали.

3 — Имели визит от Гетмана, а делали бискупу110 виленскому Зенковичу, писали в Варшаву к резиденту.

4 — Делали визит ловчему Сапеге.

5 — Делали визит гетману пол<ь>ному литовскому Масальскому.

6 — Были на обеде у гетмана пол<ь>нова, а нам визиту делал Сапега, ловчей литовской.

8 — Были на обеде у Сапеги, ловчева литовского, а ввечеру на ужине у Гетмана, где великой трактамент111 был.

9 — Писали к двору. Гетман пол<ь>ной делал нам визиту.

10 — Писали к Обер Маршелу Графу Бестужеву и к резиденту Голумбовскому.

11 — Выехали из Вильны и поехали в Зенцол к вдовствующей кнегине Рацивиловой воеводине Новогородской.

16 — Приехали в Зенцол, 18 миль от Вильны.

29 — Был в Зенцоле подскарбей литовской Сологуб и дети кнегини Рацивиловой, князья староста Речитской, староста Любощанской, и полковник.

30 — Поехали в Несвиж к Гетману великому, 17 Миль от Зенцал, и писали в иностранною колегию.

1 Июня приехали в Несвиж и стали в квартере. Гетман сам по нас приехал и с собою взял к себе в замок, где и стояли. Приехал хорунжий литовской князь Рацивил, брат Гетманской, да Агинские приехали, маршалок надворной литовской и брат ево кастелян Троцкой.

5 июня поехали из Несвижа и, отъехав три мили, обедали и ночевали у одного судьи новогородского Рудолтовского.

6 — Поехали оттуда.

7 — Приехали в Зенцол. Получили от Графа Бестужева из Дрездена и из Варшавы от резидента писмы.

8 — Писали в Дрезден.

10 — Выехали из Зенцол и поехали в Белосток к гетману польному Графу Браницкому 24 мили.

14 — Приехали в Белой Сток и гетман был нам рад, и тут был ловчей литовской Сапега и приезжал подкоморжиий корунной Мнишек, тут же был староста Визской, Ростокской и много шляхетства.

21 — Поехали из Белова Стоку. Писали в иностранную колегию.

22 — Отъехав 5 миль до Столович, где ночевали, тут и Гетман был. Получили из иностранной колегии два рескрипта. Мы с брегодиром Ливеным тут разделились. Он поехал к Маршелу литовскому Князю Сангушке, к кастеляну кра-

43

ковскому Мнишке, к Гетману Потоцкому. А я поехал в Варшаву, и, отъехав три мили до Брянска, обедал с гетманом, где великое множество было шляхетства. Оттуды две мили отъехав, ночевал.

24 июня. Отъехав две мили, переезжал чрез реку Кримениц, и там лошадей кормил.

27 — Отъехав от Белова Стоку 29 миль, приехал в Варшаву и виделса с резидентом Голумбовским.

28 — Писал в иностранную колегию и в Дрезден к графу Бестужеву Рюмину.

30 — Делал я визиту кнегине Черторийской кастеланше виленской, и воеводине Мазовецкой Понятовской.

1 июля обедал я у воеводины мазовецкой и был у бискупа краковского канцлера корунного Залуцкого и имел с ним конференцию.

3 — Писал я к брегодиру Ливену.

5 — Писал я в иностранною колегию.

9 — Писал я в Дрезден к графу Бестужеву и к брегодиру Ливену, и поехал в Отвотцк, к Маршелу корунному Графу Белинскому, от Варшавы 5 миль.

10 — Поворотился в Варшаву.

11 — Имел писмы из Дрездена, и был у меня бискуп краковской.

12 — Писал в иностранною колегию и в Дрезден.

23 — Писал к брегодиру Ливену.

7 августа получил рескрипт из иностранной колегии.

8 — Писал к брегодиру Ливену.

11 — Был а Варшаве сеймик и выбрали двух послов к будущему сейму.

29 августа получил писмо от Бутлера из Митавы.

30 — Приехал из Дрездена наш полномочной Министр граф Бестужев Рюмин.

3 сентября. Приехали королевские принцессы из Дрездена Марианна и Иозефа.

4 — Был я презентован112 принцессам, и брегодир Ливен приехал.

5 — Прибыл король и королева в Варшаву из Дрездена.

6 — Г<осподи>н брегодир и я были короле и королеве презентованы.

10 — Обедал я за королевским столом.

22 — Зачался Сейм и выбрали маршалком сеймовским Князя Любомирского, старосту каземирского.

23 — Был я в сенате и в избе посольской113 для куриозности. От избы посольской были депутаты в сенате и говорили речь королю.

24 — В избе посольской был спор о первенстве114 между воеводствами краковским и познанским.

25 — Оной спор продолжался.

26 — В избе посольской спор кончился на том, что впредь, когда сейм состоится, о сем решить.

27 — Опять помянутой спор начался и продолжался до третьего октебря.

44

3 октебря изба посолская с маршалом была в сенате у руки королевской, и с сенатом соединилась. Кроме воеводства Краковского, которое первенства познанскому уступать не хотела, маршел сеймовой говорил речь.

От 4 до 12 сего продолжалась в сенате. Что от короля, и бискупы, воеводы, кастеляны и министры свои речи говорили и мнения давали.

13 октября послы от воеводств в посольскую избу пошли.

От 14 до 18 был в избе посольской о разных материях спор.

18 — Изба посольская разделилась и начались провинциальные сеймы.

19, 20 — Происходили великие споры в провинциальных сеймах.

21 — Опять изба посольская соединилась.

От 22 до 25 была сессия в избе посольской, только ни о чем не согласились.

От 27 до 1 ноября все в спорах продолжалось.

3 ноября кончился сейм безплодно115.

9 — Был я представлен у короля и прощался. Король пожаловал мне табакерку золотую с брилиантами ценою в 500 ру<блей>.

12 — Поехали из Варшавы. Лед по Висле шел, а мы, переехав, на Праге116 ночевали.

13 — Ехали 5 миль.

14 — Ехали 5 ½ миль.

15 — Ехали 5 ½ миль и переехали реку Буг, по которой лед шел.

16 — Ехали 5 миль.

17 ноября ехали 7 миль до Белова Стоку.

18 — Ехали 6 миль.

19 — Ехали 6 миль до Гродны.

20 — Переехали реку Неман, по которой густой лед шел и, отъехав 2 мили, ночевали.

21 — Ехали 6 ½ мили.

22 — Ехали 7 ½ мили. Переехали реку Меречь под местечком Мережем.

23 — Ехали 6 миль.

24 — Ехали 3 мили и приехали в Вилну.

26 — Поехали из Вилны и ехали 5 ½ мили.

27 — Ехали 4 ½ мили.

28 — Ехали 5 миль до местечка Аникшт.

29 — Переехали под Аникштом Свейну реку и ехали до местечка Кулишек 5 ½ мили.

30 — Ехали 3 мили до местечка Обольник.

3 декабря. Поехали из Обольника, и, отъехав 4 мили, ночевали.

4 — 6 миль ехали и обедали в Бовске, а ночевали в Оненбухе. Под Бовском реку по лду переезжали с великою опасностию.

5 — Ехали 3 мили до Митавы.

9 — Выехал я из Митавы.

10 — Приехал в Ригу, и с великой опасностью переезжал Двину по лду.

17 — Поехал из Риги вместе с Князем Дмитрием Михайловичем Голицыным, которой тогда из чужих краев ехал, и в Риге съехались.

45

24 — Приехал в С: Петербурх и явился в иностранной коллегии, и ведал, что в ноябре месяце родителя моего не стало, и что он схоронен в Чудове. За год до кончины своей изволил меня с братом117 разделить. Мне пожаловал в Крапивенском уезде 400 душ, в Арзамасском 300, в Пензе 170, в Туле 150, в Селявине 50 душ, двор Московский.

1747

3 Генваря подал репорт в иностранную колегию.

4 — Явился у Генерал Фелт Маршела Графа Лесия.

4 Марта отпущен к Москве и сей день поехал.

9 — Рано приехал к Москве.

1748

18 Февраля. С 17 на 18 число по полуночи, в три чеса родился сын, Князь Алексей. Крещен братом моим К<нязем> Алексеем Никитичем и матерью жены моей. Оной сын мой полугоду умер.

17 апреля выехал с Москвы в С: Петербурх по письму канцлера Графа Бестужева Рюмина. Жена осталась на Москве.

23 — Приехал в С: Петербурх.

29 Майя поехал из С: Петербурха в Ригу.

2 июня приехал в Ригу.

24 августа послан от Фелт Маршела в С: Петербурх.

29 — Приехал в С: Петербурх.

29 сентября поехал я из С: Петербурха к Москве.

4 октебря приехал к Москве.

1749

25 апреля пожалован я по именному указу Полковником и определен в Киевской драгунской полк.

28 июня после полуночи, в четвертом чесу, родилась дочь моя Княжна Анна118.

6 июля крещена оная дочь моя. Воспреемник был дядя мой родной Канцлер граф Алексей Петрович Бестужев Рюмин, а воспреемница была Генерала аншефа Степана Федоровича Апраксина супруга Аграфена Левонтьевна119.

46

1750

12 июня поехал я из Москвы со всем домом в Старую Русь120 к полку.

25 — Прибыл туды.

26 — Пришел полк, которой мне представлен был подполковником того ж полку Яковом Макшеевым.

27 — Писал к брегодиру Респе, у которого мой полк в команде был.

28 июля писал к генерал порутчику Василию Аврамовичу Лопухину121, у которого я с полком в команде находился.

30 августа поехал я в С: Петербурх.

15 сентября возвратился к полку.

1751

12 Февраля родился сын мой К<нязь> Петр после полуночи в три чеса с половиною. И по третьему году умер. 10 апреля поехал я в С: Петербурх.

20 майя возвратился к полку.

15 июля выступил в лагерь с полком в 4-х верстах от Старой Руссы.

26 сентября вступил полк в кантонир квартеры122, и получена репартация, по которой полку моему определена винтер квартера в Тульскою провинцию.

23 сентября смотрел полк инспекторским смотром оберштеркригскомисар Зыбин.123

2 октебря командировал я капитана Булгакова с 80 драгунами для поправления дороги на Осташков, порутчика Борисова в Тулу для принятия квартер, порутчика Калемина для приготовления фуража по дороге.

5 — пошли полковые все обозы.

6 — выступил я с полком из Старой Руссы и шел 12 верст до села Парфина.

7 — перебирался полк чрез реку Ловать и шел 30 верст. Роты стояли по деревням, а штаб в деревне <...>

8 — Растак.

9 — Маршировал 20 верст до деревни <Семеина?>

10 — Маршировал 18 верст до деревни Болговицы, и реку Палу чрез мост переходил под тою же деревнею.

11 — Маршировал 25 верст до деревни Пугла.

12 — Растак.

13 — Шел до села Рвеницы 18 верст.

14 — Растак.

15 — Шел до деревни Дроздова 30 верст.

16 — Маршировал до слободы Осташково 20 верст. На половине дороги переходил чрез залив из озера по живому мосту.

47

Станислав Лещинский

17 — Растак.

18 — Растак и командировал капитана Тухачевского с гарнадерскою и с тремя драгунскими ротами вперед, чтоб в квартерах тесноты не было.

19 октебря шел до села Хатунши 33 версты.

20 — Шел до Селижарова монастыря 10 верст.

21 — Растак.

22 — Шел до села Елцы 32 версты.

23 — Растак.

24 — Шел 5 верст до деревни Кривцово.

25 — Шел 10 верст до деревни Осипова.

26 — Растак.

27 — Шел до деревни Миткова 17 верст.

28 — Шел до города Ржева 13 верст и полк с переднею командой соединился, и в городе по мосту переходили реку Волгу.

29 — Растак.

30 — Растак. Капитан Тухачевской по прежнему с 4 ротами, казначейством и больными вперед пошел.

31 — Шел 20 верст до города Зубцова и переходили реку Вазузу.

48

1 ноября. Шел до села Микифорово 15 верст.

2 — Растак.

3 — Шел 20 верст до деревни Галахово.

4 — Шел 20 верст до деревни Волочаново.

5 — Растак.

6 — Шел 15 верст до села Середы.

7 — Растак.

8 — Шел 20 верст до деревни Холма.

9 — Шел 15 верст до Дьякова.

10 — Растак.

11 — Шел 20 верст до города Можайска и переходил реку Москву, и полк соединился.

12 — Растак.

13 ноября. Шел 20 верст до города Вереи.

14 — Шел 20 верст до города Боровска.

15 — Растак.

16 — Растак.

17 — Шел до деревни Кологривова 15 верст.

18 — Растак.

19 — Шел до села Висковичи 15 верст.

20 — Растак.

21 — Шел 15 верст до деревни Дрякино.

22. — Шел 7 верст до города Серпухова.

23, 24. 25. — Растак.

26 — Шел 37 верст до железных заводов.

27 — Растак.

28 — Шел 15 верст до села Такмакова.

29 — Шел 10 верст до села Стюденца.

30 — Растак. И роты метали жребей квартер.

1 декабря. Вступил в винтер квартеры. Штаб в городе Веневе, а роты по деревням подле Каширской засеки.

1752

24 Майя получил указ, чтоб с подполковником Макшеевым командировал 500 члвк для усмирения гончеровой фабреки.124

25 — Оная команда выступила.

31 — Получил указ, чтоб мне со всем полком итти, и, соединясь с первою командою усмирять бунтующих фабриканов Гончерова в Малом Ярославце и Демидова крестьян гамаюнов, которые также взбунтовали<сь>.125

2 июня выступил с полком из Венева, и шел 25 верст.

3 — Шел 25 верст и, прошед Тулу, в лагере стал под селом Месково.

4 — Шел 30 верст до села Павшина.

5 — Шел 30 верст до села Грезнова.

6 — Шел 30 верст до реки Оки и там лагерем стал.

49

7 — Велено мне от брегодира Хомекова126 впредь до ордеру в ефтом лагере стоять.

8 — Ездил я в Калугу для подания репорту г<осп>дину брегодиру Хомекову, а подполковник Макшеев с 500 команды, перешед Оку, совокупился с полком. Я из Калуги возвратился в лагерь.

9 — Был у г<осп>дина брегодира Хомекова военной совет. На том совете были брегадир Хомеков, Рижского драгунского полку полковник Олиц127, я, Киевского подполковник Макшеев, Рижского подполковник Рен, Киевского премиер-майор Лесли. На оном положили Киевскому прибыть в Калугу и стать лагерем под Калугой.

10 — Полк Киевской перебрался <через> Оку реку и шел 10 верст, и стал в лагере. Все штаб офицеры собраны к брегодиру для слушения указов, полученных из сената чрез курьера.

11 — Киевскому и Рижскому полкам велено чрез Оку перебратса и стать лагерем под селом Рамадановым, где бунтующие гамаюны находятся. И как полки пришли к берегу, то бунтовщики на другой стороне собрались около 3000 члвк со всяким рушным ружьем и каменьями, и образа <перед> собою вынесли, а у парома канат отрубили, по которому паром ходит. Тогда брегодир для устрашения велел выстрелить из пушки полковой ядром несколько раз, и несколко бунтовщиков убило, однако они не устрашились и в крепкой диспераци<и> были. Гарнадерская рота моево полку стала на паром и на шестах к берегу приближились, и из мелкова ружья пулеми по бунтовщикам стреляли. Но и тут не устрашились, хотя у них убито и переранено много. Между тем пересылки были их к послушанию склонить. Видя их отчаянность и сожалея, чтоб их много не побить, рассуждено полком в прежний лагерь вступить, а их искать способ усмирить без большова кровепролития.

12 июня. Зачали заседать в следственной комисии, а сидели в оной брегодир, полковник Олиц, я, юстиц кол<легии> советник Юшков, подполковник Макшеев.

От 13 до 17 чисел заседали в комисии до обеда, и после обеда от гамаюнов прислан был один с глупым писмом. Посланы калужские купцы к гамаюнам увещевать.

18 — Пришло 10 члвк гамаюн с тем, что оне помрут, а за Демидовым быть не хотят. Держал военной совет, на котором положенно завтрешней день их атаковать.

19 июня. По учиненной диспозиции, в 4-м чесу рано, я с полком конницею под одною деревнею, которая бунтовщичья, Оку вброд перешел. А Рижской полк под Калугою на паромах реку перебиралса. И велено мне зажечь бунтовщичьи деревни, которых 4 сожжено, и я оное село Рамаданово, в котором бунтовщики, окружил, и бунтовщики вышли с повинною члвк 150, а остальные попрятались в хлеб и по буеракам в кустарник, куда послал я команды, и переловили почти всех. Нарвской драгунской полк прибыл, в том селе я оставлен и со мною Киевской и Нарвской полки в команде моей.

20 — В комисии заседали до обеда, а после обеда розыски начались.

21 — В комисии заседали. Все три полка выступили из Калуги и пошли к Гончерова фабреке бунтующих фабрикантов усмирять, которых с лишком 1000 члвк было, и отшед 30 верст стали в лагере.

50

22 — Шли 10 верст и пришли к оной фабреки ввечеру, и брегодир прибыл. Оные бунтовщики засели в одной улице на концах которой поставлены струбы, и на них пять пушек. Я и Олиц, а потом и брегодир, кругом объехали и осмотрели все места и зделали диспозицию, как оных атаковать.

23 июня в 9 часу поутру окружили бунтовщиков с одной стороны под командою полковника Олица, подполковник граф <Микна?> с 200 конными, в некоторой дистанции от него полковник Олиц, с 250 конными ж, а от него несколько отступя под ево ж командою подполковник Макшеев с 250 пешими и с двумя пушками, под моей командою с другой стороны 250 конных, в одной улице Нарвского полку Макшеев с 200 пешими к одною пушкою, а в саду мойор Лесли с 250 пешими и двумя пушками. Как бунтовщики по увещевании склонитса не хотели, то учинена для устрашения их несколько раз из пушек пальба ядрами, и убито 4 члвка и ранено 10, и бунтовщики стали на колени и просили прощения и разобраны по рукам.

24 — Был растак.

25 — Оставлена команда с подполковником Макшеевым 150 члвк, а полки пошли назад в Калугу.

26 — Пришли в Калугу.

27 — Было заседание в комисии.

30 — Было заседание.

От 1 июля до 11 было заседание в комисии

11 — Получен указ, чтоб полку моему по прибытии в Калугу пехотных батальонов итить назад в Венев.

12 июля было заседание и я для походу с полком от комисии отрешен.

13 — Прибыл генерал-майор Опочинин на смену брегодира Хомекова.

22 — Прибыли два баталиона Бутырской и первой Московской для смены караулов моево полку.

27 — Сменились.

28 — Выступил я с полком из Калуги. 12 верст отшед реку Оку перешел.

29 — Отпустил я полк на Тулу, а сам заехал в крапивенскую свою деревню.

30 — Я туды приехал.

3 августа. Поехал из деревни и приехал в Тулу, и полк нагнал в 6 верстах от Тулы прошед.

4 — Приехал я в Венев.

5 — Полк пришел.

27 октебря поехал я из Венева к Москве для лечения себя, ибо весьма болен был.

1 ноябре. Приехал к Москве.

26 — Поутру в 4 часа родилась дочь моя, Княжна Марья.128

3 декабря крестили Анна Ивановна Нелединская с сыном своим Александром Юрьевичем.129

51

Князь М. Н. Волконский и семья А. А. Прозоровского: жена Анна Михайловна,
урожденная Волконская, сыновья Лев и Павел и дочери Елизавета и Анна

1753

20 июня поехал я в Селявино.

15 июля жена выкинула в дороге мальчика трех месяцев.

16 — Приехал к Москве.

20 июля поехал к полку.

1 октебря командирован для понуждения в приеме амуниции из комисариата офицерам дивизии генерала Бутурлина130, и к Москве сего числа приехал.

1754

22 Марта оною комисию кончил.

22 Майя отпущен я в отпуск Генваря по 1.

26 — Поехал в Селявино.

52

27 — Перешел в Селявине в новые хоромы.

8 июля приехал к Москве.

29 — Родился сын мой Князь Лев131 в 10 чесов по утру.

9 августа крестили Анна Ивановна Нелединская и Семен Григорьевич Васильчиков.

1755

20 Майя отпущен я в дом мой сентября по 1 число, и жил все в Селявине.

3 августа приехал к Москве.

24 — Поехал в С: Петербурх.

1 октебря поехал из С: Петербурха и определен следовать дело Майора Разладена.

7 — Приехал к Москве.

25 декабря пожалован я к армии Генерал-Майором.

30 — Получил писмо от Генерала Фелт Маршела Апраксина132, которым мне объявляет, что Всемилостивейшая Государыня меня пожаловала Генерал-Майором.

1756

23 Генваря определен я в дивизию Александра Борисовича Бутурлина. Поручены мне полки в команду Нашебурхской и Ширванской пехотные.

12 Февраля. Еще полк пехотной Навагинской в мою команду поручен.

18 — Пополудни в деветь чесов родилса сын мой Князь Николай, по другому году умер.

29 апреля получил я ордер, чтоб иметь мне в команде Киевской и Новотроецкой полки и формировав оные кирасирскими, чего ради в Тулу отправиться.

7 Майя. Ордер от Графа Петра Ивановича Шувалова133, в котором предлагает, в силу военной колегии указу, чтоб мне быть в ево дивизии и чрез три дни выехать и ехать с поспешением в Стародуб.

12 — Выехал я из Москвы на своих лошадях.

13 — Приехал на Лапасню.

14 — Обедал у брата в Муковнике и приехал в Серпухов.

15 — Ночевал на заводах.

16 — Приехал в Тулу.

18 — Выехал из Тулы.

19 — Приехал на Плаву.

53

20 — Поехал с Плавы и 20 верст отъехав, ночевал.

21 — Приехал в Амценск.

22 — Приехал в Орел.

23 — Поехал из Орла и 20 верст отъехав, ночевал.

24 Майя. Ехал 60 верст.

25 — Обедал в Карачеве, ночевал на дороге.

26 — Приехал в Брянск.

27 — Поехал из Брянска и ночевал в Красном Рогу.

28 — Обедал в Почепе, ночевал в Ивантенках.

29 — Приехал в Стародуб. Были полки у меня в команде, конные Гарнадерские С: Петербурхской, Резанской, драгунские Тверской, Ингерманландской, Архангелогородской.

20 июля. Получен ордер от Александра Борисовича Бутурлина, которым мне велено ехать в Орел иметь команду над кирасирскими полками Киевским и Новотроицким, и Казанским и их формировать.

24 — Поехал из Стародуба.

30 — Приехал в Орел.

31 — Зачал формировать Новотроицкой полк.

7 августа. Первое основание кончил, то есть офицеров и людей разобрал, и амуницию пересмотрел и определил, что в перемену требовать и что сроки дослужить может, и лошадей лутчих выбрал покамест кирасирские будут.

9 — Отправился в Венев к Киевскому полку.

15 — Приехал в Венев, заезжал на Плаву.

16 — Начал формировать Киевской полк, также как и Новотроицкой.

31 августа поехал из Венева к Москве.

3 сентября приехал к Москве.

5 — Получил ордер, чтоб Киевсвому полку итти в Псков, Новотроецкому в Торопец, Казанскому во Аржев и мне с ними быть ли ничего не упомянуто.

6 — В полки от меня о походе предложенно.

9 — Поехал я в Селявино и засадил рощу на старом месте, где дом был. Березку самородною на дворе велел беречь, которая в нынешнем году выросла.

13 — Приехал к Москве. Получил ордер от Генерал Фелт Маршела Апраксина, которым мне в команду поручены три кирасирские полки Киевской, Новотроицкой, Казанской, и 600 члвк донских казаков, и велено идти в польскую Лифляндию.

16 Ноября получил я Указ из конференции, которым мне объявлено, что я в Польшу Министром определен, и велено мне быть в С: Петербурхе.

28 — Поехал я в С: Петербурх.

3 Декабря приехал я в С: Петербурх и явилса в конференции и в иностранной колегии.

54

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Князь Никита Федорович Волконский (ок. 1663—1746), был придворным шутом Анны Иоанновны; капитан, при отставке в декабре 1740 г. получил чин майора.

2 Княгиня Аграфена Петровна Волконская, урожденная Бестужева-Рюмина, статс-дама Екатерины I. Возглавляла партию, выступавшую за лишение прав на престол дочерей царя Иоанна Алексеевича. За активное участие в придворных интригах в 1728 г. привлечена к суду Верховным тайным советом и сослана в отдаленный Введенский монастырь в Тихвине, где и скончалась в 1732 г.

3 Граф Петр Михайлович Бестужев-Рюмин (1664—1743), воевода в Симбирске (1701), послан Петром I в Вену и Берлин (1705), тайный советник (1725). С 1712 обер-гофмейстер двора герцогини Курляндской Анны Иоанновны. После ее восшествия на престол был назначен нижегородским губернатором, но вскоре отправлен в ссылку, продолжавшуюся до 1737 г. После вступления на престол Елизаветы Петровны возведен ею в графское достоинство (1742).

4 Князь Федор Львович Волконский, стольник (1658), воевода в Белгороде (1686—1687), окольничий при дворе Алексея Михайловича. О пожаловании ему боярства другие источники не упоминают.

5 Екатерина Ильинична Милославская (?—1668), судя по всему, дочь боярина Ильи Даниловича Милославского; родная сестра царицы Марии Ильиничны (1625—1669) и тетка детей Алексея Михайловича от первого брака, включая царей Иоанна, Федора и царевну Софью.

6 Князь Петр Федорович Волконский, вероятно, был убит ок. 1670 г. во время восстания донских казаков под предводительством С. Т. Разина.

7 Князь Лев Михайлович Волконский, стольник, воевода в Орле (1646—1647)

8 Сведений о женитьбе Льва Михайловича Волконского на Елене Никитичне Пронской в родословных росписях не имеется. Возможно, отцом Елены Никитичны Пронской был князь Никита Иванович Пронский, живший в царствование Ивана IV Грозного.

9 Князь Михаил Константинович Волконский (?—1610), по прозвищу Хромой, начал службу в Сибири, основал городок Берёзов (1594), был тобольским воеводой (1598). При царе Василии Шуйском назначен воеводой в Боровск; после разгрома войск Шуйского поляками в битве при Клушине осажден в Боровске отрядом Яна Сапеги.

10 Расстригина партия — сторонники Лжедимитрия I, бывшего монаха Чудова монастыря Григория Отрепьева, объявившего себя сыном Ивана Грозного Дмитрием. С помощью поляков захватил русский престол и царствовал (1605—1606).

11 Левенвольде (Левенвольд) Карл Густав (?—1735), граф (1726). Генерал-адъютант Петра I, с 1730 генерал-поручик. В 1731—1733 посол в Австрии, Пруссии и Польше, с 1732 обершталмейстер.

12 Станислав I Лещинский (1677—1766), польский король в 1704—1711 и 1733—1734. Оба раза изгонялся с престола при помощи русских войск. С 1725 тесть французского короля Людовика XV.

13 Ортелсбурх, по-видимому, Ортенбург, город в Германии.

14 Ласси (Ласи, Лесси, Лессий) Петр Петрович (1678—1751), граф (1739), генерал-фельдмаршал (1736). Выходец из Ирландии, с 1700 на русской службе, участник Северной войны. В 1723—1725 член Военной коллегии. В 1733—1735 участвовал в войне за польское наследство и русско-турецкой войне 1735—1739; овладел Азовом (1736), затем совершил поход в Крым. Во время русско-шведской войны 1741—1743 был главнокомандующим российской армией. С 1744 командовал войсками в Лифляндии в должности лифляндского генерал-губернатора.

15 Август III Фридрих (1696—1763), сын курфюрста Саксонии и польского короля Августа II. С 1733 король Польши.

55

16 Люберас (Любрас) Людвиг Иоганн, фон (?—1752), барон, генерал-аншеф, инженер-строитель. По происхождению шотландец; на русской службе с нач. XVIII в. Первый президент Берг-коллегии (1718). В 1734 командовал частью русских войск в Польше в чине генерал-майора. Руководил строительством укреплений в Кронштадте и Нарве, кронштадтского канала и дока, составлением карты Финского залива. В 1743 в чине генерал-аншефа назначен представителем России на мирном конгрессе в Або и подписал (вместе с А. И. Румянцевым) мир с Швецией.

17 Гданьск (Данциг), вольный город, в котором укрылся Ст. Лещинский со своими приверженцами, сдался русским войскам под командованием Б. Х. Миниха 18 июня 1734 г., после прибытия российского флота и усиленной бомбардировки города.

18 Гессен-Гомбургский Людвиг Иоганн Вильгельм (1705—1745), принц германского владетельного дома, российский генерал-фельдмаршал (1742). На русской службе с 1723. Генерал-майор (1727), генерал-поручик (1730). Командовал русскими войсками в Персии (1732—1734). Участвовал в боевых действиях в Польше (1734—1735), затем в русско-турецкой войне (1735 — до февраля 1738). С 1735 генерал-фельдцейхмейстер. В 1741 командовал войсками, оборонявшими от шведов побережье Финского залива и в конце этого года назначен начальником Сухопутного Шляхетского корпуса.

19 Миних (Мюних) Бурхард Кристофор (Христофор Антонович), фон (1683—1767), граф (1728), государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал (1732), мемуарист. Сын датского дворянина, уроженец Германии. С 1716 г. на службе у польского короля Августа II в чине генерал-майора. Перешел на русскую службу (1721); генерал-поручик (1722), генерал-аншеф (1726). Член Верховного Тайного совета. Во время русско-турецкой войны 1735—1739 гг. главнокомандующий русской армией, которая под его предводительством взяла Перекоп (1735), Очаков (1737), Хотин (1739). В 1742 г. был сослан в Сибирь (в Пелым), где пробыл 20 лет и возвращен Петром III. При Екатерине II был главным начальником над портами Кронштадт, Ревель, Рогервик, Нарва и Кронштадтским и Ладожскими каналами.

20 Бог, здесь и далее — Буг.

21 Арнауты — название албанцев и бугских казаков, турецкие войска, сформированные преимущественно из албанцев.

22 Форштадт — предместье.

23 Левендаль Ульрих Фридрих Вольдемар, фон (1700—1755), граф (1742). Уроженец Дании, с 1716 на австрийской службе. С 1721 полковник саксонской гвардии Августа II. На русскую службу перешел в 1735 в чине генерал-лейтенанта. Участник русско-турецкой войны 1735—1739; отличился при Хотине и был назначен комендантом этой крепости. В 1739 получил пост военного губернатора Эстляндии. С 1740 генерал-аншеф. В русско-шведской войне 1741—1743 гг. командовал корпусом. С 1743 на французской службе; в 1747 награжден званием маршала Франции.

24 Редут — полевое укрепление прямоугольной или многоугольной формы. Состоял из наружного рва, вала для размещения стрелков и орудий, а также внутреннего рва для укрытия обороняющихся.

25 Ливен Юрий Григорьевич (Георг Рейнгольдт), фон (1696—1763), барон. Из лифляндских дворян. Офицер Конногвардейского полка. Участник войн за польское и австрийское наследство, русско-турецкой войны 1735—1739. Генерал-майор (1737), генерал-поручик (1748), генерал-аншеф (1755). Во время Семилетней войны генерал-аншеф, состоял при фельдмаршале С. Ф. Апраксине, ранен в сражении при Гросс-Егерсдорфе в 1757 г.

26 Гарнадеры — гренадеры. Гренадерские роты и части формировались из отборных солдат, отличавшихся ростом, силой и храбростью. Первоначально предназначались для бросания ручных гранат (grenades).

27 Гласис — насыпь треугольного профиля, примыкающая к внешнему краю рва укрепления. Предназначен для обстрела близлежащей местности.

28 Полисад (полисадник) — частокол из заостренных вверху бревен. Здесь: из-за полисада.

56

29 Магазеин — правильно: магазин — интендантский военный склад. Магазины разделялись на вещевые и продовольственные. Здесь имеется в виду пороховой склад.

30 Румянцев Александр Иванович (1677—1749), граф (1744), военачальник и дипломат. Из старинного дворянского рода. Сподвижник и любимец Петра I, был его генерал-адъютантом, выполнял важные дипломатические поручения, участвовал во многих сражения Северной войны 1700—1721; в 1722 сопровождал Петра I в Персидском походе. В 1724 награжден чином генерал-майора и отправлен чрезвычайным послом в Костантинополь, затем командовал русскими войсками в Прикаспии. В 1727 генерал-поручик. В 1731 за отказ принять должность президента Камер-коллегии был сослан и лишен чинов. В 1735 назначен Астраханским, затем Казанским губернатором. С 1736 в действующей армии Б. Х. Миниха. В 1737 произведен в генерал-аншефы и назначен генерал-губернатором Малороссии, отличился в штурме Очакова. В 1740—1742 чрезвычайный и полномочный посол в Костантинополе, в 1741 награжден орденом Андрея Первозванного. С 1742 полномочный представитель России на конгрессе в Або, подписал мирный договор с Швецией 1743 г. Отец генерал-фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского.

31 Ягия (Ягья) — паша, трехбунчужный паша, зять великого визиря Али-паши. Командовал обороной Очакова в 1737 г., взят в плен после капитуляции крепости.

32 Кейт Джеймс (Яков Вилимович) (1698—1758), полководец. Родился в Шотландии, служил в Испании и Франции. В русской службе с 1728 г. в чине генерал-майора. Участник русско-турецкой войны (1735—1739). В 1737 при штурме Очакова ранен в ногу и остался хромым, награжден чином генерал-аншефа. Наместник Малороссии (1738—1741). Отличился в русско-шведской войне (1741), заняв Аландские острова. В 1747 перешел на прусскую службу с чином генерал-фельдмаршала и с условием, что не будет воевать против России. Убит во время Семилетней войны в сражении при Гохкирхине.

33 Вероятно, Бахметев Иван Иванович (?—1760), генерал-лейтенант (1740), обер-прокурор Сената, сенатор (1741) и действительный тайный советник. Его надзору было поручено строительство дороги от вологодской ямской до соснинской пристани. Был женат на гр. Анне Андреевне Толстой.

34 По-видимому, Аракчеев Василий Степанович, уволенный от службы после ранения при штурме Очакова в 1737 г. с награждением чином генерал-поручика.

35 Деташамент (деташемент) — отряд из разных родов войск, легкий корпус.

36 Винтер-квартеры — зимние квартиры.

37 Генеральный Крикс Рехт (кригсрехт) — Главный Военный суд.

38 Бирон Карл (1684—1746), брат фаворита Анны Иоанновны Э. И. Бирона. На русской службе с 1730 в чине генерал-майора. Участник русско-турецкой войны 1735—1739. В 1739 генерал-аншеф. С 1741 по 1744 находился в ссылке, затем жил в своем лифляндском имении.

39 Ландмилиция — род поселенных войск, учрежденных в России Петром I. Вспомогательные части, формировавшиеся из населения южных окраин на время войны для охраны границ, разновидность ополчения.

40 Ретрашемент — вспомогательная фортификационная постройка для укрепления полевой позиции.

41 Дефиле (дифилеи) — узкие проходы, теснины.

42 Ливен Матвей Григорьевич (Матвей Эбергардт), фон (1698—1762), боевой офицер и генерал. С 1738 полковник, в 1741 бригадир, 1747 генерал-майор, с 1757 генерал-поручик. Участник русско-турецкой 1735—1739, русско-шведской и Семилетней войн.

43 Тетдепон — предмостное укрепление (от франц. tete-de-pont — голова моста).

44 Бирон Густав (1700—1746), брат Э. И. Бирона. На русской службе с 1730. Во время русско-турецкой войны 1735—1739 генерал-майор, командир сводного гвардейского отряда, затем генерал-поручик. С 1740 генерал-аншеф. В 1741—1744 в ссылке, затем возвращен на службу.

57

45 Ордер баталия (ордер де батали) — боевой порядок, строй, расположение войск для выполнения боевой задачи.

46 Крепость Перекоп была сдана 29 июня 1738 г. после перехода русских войск под командованием П. П. Ласси через Сиваш в Крым.

47 Секурс (сикурс) — помощь, поддержка (от франц. secours).

48 Аванзировала — наступала, шла вперед.

49 Фашинная работа — изготовление фашин — связок хвороста, употреблявшихся для укрепления блиндажных покрытий и других оборонительных сооружений.

50 Загряжский Артемий Петрович (1675—1754), при Петре I генрал-майор, с 1726 генерал-поручик. За описанную оплошность был разжалован в рядовые драгуны. После аключения мира с Турцией в 1739 прощен и восстановлен в чине. При Елизавете Петровне генерал-аншеф.

51 Пионеры (пиониры) — военные инженеры, инженерные части и подразделения в армии (от франц. pionnier — землекоп).

52 Сеймики — шляхетские съезды, собиравшиеся в Польше с XV в. по воеводствам и землям, главным образом, для избрания делегатов (послов) в сейм, который являлся сословно-представительным учреждением Польского королевства.

53 Лейб-регимент — особый драгунский полк, состоявший исключительно из дворян.

54 Белградский мирный договор, завершивший войну России и Австрии против Турции (1735—1739). Подписание договора состоялось 18 сентября 1739 г. Турция официально признала Россию империей и уступила ей Запорожье и Азов.

55 Имеется в виду Кабинет министров, образованный Анной Иоанновной в 1731 г. в качестве высшего государственного органа. По высочайшему указу 1735 г. подписи трех кабинет-министров приравнивались к подписи самой императрицы. Просуществовал до 1741 г. под названием Кабинет ее императорского величества.

56 Имеется в виду исполнение обязанностей старшего адъютанта.

57 Кент — здесь и далее: Кейт Яков Вилимович.

58 Неплюев Иван Иванович (1693—1773), дипломат и государственный деятель, действительный тайный советник (1753). В 1736—1742 состоял на службе в Коллегии иностранных дел. Был уполномоченным на Немировском конгрессе 1737 и участником переговоров о заключении Белградского мира 1739 г. Выполнял важные дипломатические поручения. В 1742—1758 губернатор Оренбургского края, с 1760 сенатор.

59 Чауш (чавуш) — турецкий сержант, страж, пристав. Чауши выполняли ответственные поручения султана, охраняли высокопоставленных заключенных.

60 Сераскир — главный командир в турецкой армии.

61 Капиджи—баша (Капичи баши) — один из младших придворных чинов в Турции.

62 Волоской (волашской) — валажской, находящейся в Валахии.

63 Лев — болгарская денежная единица.

64 Янычар — турецкий гвардеец.

65 Вешняков (Вишняков) Алексей Андреевич, российский резидент (министр) в Стамбуле (Царьграде, Константинополе).

66 Турецкое название восточной части Средиземного моря (Мраморное море), а также иногда — южной части Черного моря.

67 Предместье Константинополя, европейская часть, особый аристократический район, в котором происходили встречи и велись переговоры дипломатических представителей европейских государств в Турции.

68 Заповетрил — заболел заразной болезнью (поветрие). В данном случае имеется в виду эпидемия чумы.

69 Чегодарь (чуходар) — военный курьер, вестовой в Турции.

70 Ponto grando — большой мост (итал.).

71 Моровая язва — смертельная болезнь, в данном случае — чума.

72 Ponto picolo — маленький мост (итал.).

73 Порта Оттоманская (Блистательная Порта, Высокая Порта) официальное название правительства Османской империи. В повседневной речи термин Порта относился к самой Османской империи.

58

74 Верховный визирь (великий визир) — глава правительства Османской империи. Визир — титул высших сановников и министров правительства Турции.

75 Маршал посольства — дипломатический распорядитель церемониальных действий официальных мероприятий посольства.

76 Нотификация — официальные документы, подтверждающие полномочия посла (верительная грамота и пр.), а также личные послания главы государства.

77 В то время в Стамбуле находились два российских дипломатических представителя (министры), которые вместе с французским послом де Вильнёвым подписывали со стороны России Белградский мирный договор — Константинов и Вешняков.

78 Чауш паша — высший чиновник, отвечающий за охрану и безопасность турецкой столицы.

79 Диванная палатка — помещение, в котором располагался совет при великом визире (диван).

80 Капитан паша (капудан паша) — командующий морскими военными силами Турции, адмирал.

81 Янычар ага — начальник гвардии турецкого султана.

82 Имеются в виду высшие судьи двух частей Османской империи — европейской и азиатской.

83 Голицыны Александр Михайлович (1718—1783) и Дмитрий Михайлович (1721—1793), князья, сыновья генерал-фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына (1674—1730).

84 Салтыков Михаил Михайлович, поручик л.-гв. Конного полка, впоследствии вице-президент Вотчинной коллегии, статский советник.

85 Вероятно, Гернер Фридрих Христиан, фон. Поручик л.-гв. Семеновского полка, впоследствии полковник.

86 Абшид аудиенция — прощальная аудиенция.

87 Экзерциции — военные упражнения.

88 Овидий Публий Назон (49 до н. э. — 17 н. э.), римский поэт, автор цикла поэм “Метаморфозы”. Был сослан на побережье Черного моря императором Августом.

89 Окордовала — официально признала.

90 Орден Святого Благоверного князя Александра Невского был учрежден 30 августа 1725 г.

91 Речь идет о сражении при Вильманстранде (Виленштрандом) в ходе русско-шведской войны 1741—1743. Российская армия под командованием П. П. Ласси наголову разбила шведские войска генерал-майора Карла Врангеля.

92 Кавалерия Св. Андрея — лента, знак, звезда и цепь высшей награды Российской империи — ордена Святого Апостола Андрея Первозванного, которым был награжден А. И. Румянцев.

93 На копеешных — в наемном экипаже.

94 Карл Петр Ульрих герцог Голштейн-Готторпский (1728—1762), внук Петра I, будущий император Петр III.

95 Штофельн (Штофель, Стоффельн) Федор, фон (?—1747), генерал-майор российской службы с 1730. Осенью 1737 назначен оберкомендантом Очакова и за героическую оборону крепости произведен в генерал-поручики. Участник русско-шведской войны 1741—1743.

96 Речь идет о деле у Домарбю во время отступления шведских войск к Гаммельстеду.

97 Рекогносцировка — разведка, проводимая лично командиром с целью уточнения полученных сведений и организации боевых действий.

98 Левенгаупт Карл Эмиль (1691—1743), маршал, командующий шведской армией. За неудачное ведение войны был отдан под суд и казнен.

99 Пропозиция — предложение.

100 Адмистиция — перемирие, приостановление военных действий.

101 Будденброк Генрих Магнус, фон, шведский генерал-лейтенант, командующий армией в 1741 г. Казнен в 1743 за неудачные военные действия.

102 Прибытие русской военной эскадры имело решающее значение в решении вопроса о капитуляции Гельсингфорса, поскольку лишила защитников крепости последней надежды на поддержку с моря.

103 Имеется в виду патент об отставке У. Ф. В. Левендаля, поступившего в этом же году на французскую службу.

104 Вакансия (ваканция) — свободное служебное место; находиться на ваканции — быть не у дел до появления свободного места службы.

59

105 Макаров Алексей Васильевич (ок. 1675—1740), тайный советник (1726). Из вологодских посадских людей. Начал службу писарем в ижорской канцелярии А. Д. Меншикова. С 1704 служил в Кабинете Петра I подъячим, секретарем, а с 1713 занимал должность тайного кабинет-секретаря и пользовался особым доверием императора. В 1727 президент Камер-коллегии. Пользуясь высоким положением составил крупное состояние, имел 1,5 тыс крестьян.

106 Ордер — приказ, приказание, повеление.

107 Ливен Матвей Григорьевич.

108 Миссия М. Н. Волконского и М. Г. Ливена имела не только разведывательную цель и подрывной характер; им было поручено передавать секретные документы и вести переговоры с влиятельными лицами в Польше. Некоторые конкретные задачи этой миссии определены в указах Елизаветы Петровны Ливену и Волконскому от 31 мая и 23 июля 1746 г., опубликованных П. И. Бартеневым (Русский Архив. 1865. № 9. С. 1042—1047).

109 Бестужев-Рюмин Михаил Петрович (1688—1760), граф (1742), брат канцлера А. П. Бестужева-Рюмина, дипломат, с 1720 по 1760 представлял Россию в Англии, Швеции, Австрии, Польше и Франции. С 1744 по 1748 был дипломатическим представителем в Пруссии.

110 Бискуп — католический епископ.

111 Трактамент — званый обед или ужин.

112 Презентован — представлен.

113 Сейм состоял из двух палат: сената, куда по должности входили высшие государственные чиновники Польши и Великого княжества Литовского (канцлеры, маршалы, воеводы, каштеляны, епископы и пр.) и выборной палаты — посольской избы, где заседали избранные на сеймиках депутаты от шляхты отдельных поветов (уездов). Палаты заседали раздельно и объединялись для совместных заседаний, являясь к королю.

114 Спор о первенстве — своего рода местничество: спор о старшинстве, местах, очередности подачи голосов и т. п.

115 Срок сейма определялся заранее и по его окончании сейм расходился, даже если и не успевал принять решений.

116 Прага — укрепленное предместье Варшавы.

117 Брат мемуариста — Волконский Алексей Никитич (ум. после 1760), полковник, дед (по матери) декабриста М. М. Нарышкина.

118 Волконская Анна Михайловна (1749—1824), с 1780 жена генерал-поручика князя А. А. Прозоровского, ставшего в 1807 генерал-фельдмаршалом. В справочной литературе год ее рождения указывается неверно — 1747.

119 Апраксин Степан Федорович (1702—1758), генерал-фельдмаршал (1758); его жена Аграфена Леонтьевна (1719—1771), дочь генерал-поручика Л. Я. Соймонова.

120 Имеется в виду Старая Русса, где стоял в то время Киевский драгунский полк, командиром которого был назначен М. Н. Волконский.

121 Лопухин Василий Авраамович (1711—1757), генерал-аншеф (1755), племянник первой жены Петра I царицы Евдокии Федоровны, участник русско-турецкой, русско-шведской и Семилетней войн. Геройски погиб в сражении при Гросс-Егерсдорфе 19 августа 1757, получив три смертельных пулевых ранения.

122 Кантонир-квартиры — место временного расквартирования войск, краткосрочная стоянка, обычно в обывательских домах.

123 Зыбин Иван Ефимович (?—1757), генерал-поручик (1756), обер-штер-кригс-комисар (заместитель главы комиссариата, ведомства, занимавшегося вещевым и денежным довольствием войск). Участник Семилетней войны, погиб в сражении при Гросс-Егерсдорфе.

124 Речь идет об усмирении восставших против новых поборов и произвола приказчика рабочих крупнейшей в России бумажной фабрики в Малоярославце Калужской провинции, которая принадлежала основателю династии фабрикантов Гончаровых Афанасию Абрамовичу (прапрадеду жены А. С. Пушкина Н. Н. Гончаровой).

125 Имеется в виду едва ли не самое крупное в XVIII столетии восстание крепостных рабочих, известное под названием “гамаюнщина”, которое произошло одновременно с восстанием на фабрике Гончарова в Ромодановской волости, всего в 40 верстах от Малоярославца. Поводом к восстанию послужил отказ крестьян при-

60

знать своим новым владельцем Н. Н. Демидова, который купил их у кн. Репнина и прикрепил к своим железоделательным заводам в Калужской провинции, а также на Урале. В восстании работных людей Гончарова и Демидова участвовало свыше 4 тысяч человек. Документы об этом восстании опубликованы в сборнике: Материалы по истории волнений на крепостных мануфактурах в XVIII веке. М.-Л. 1937.

126 Вероятно, Хомяков Федор, бригадир. После 1752 пожалован в действительные статские советники и назначен состоять при тульских оружейных заводах. Впоследствии генерал-майор, уволился от службы с чином генерал-поручика.

127 Олиц Петр Иванович (ум. 1771), генерал-аншеф (1763). На военной службе с 1730; с 1750 полковник Рижского полка, в 1755 генерал-майор. Отличился в сражениях Семилетней войны, с 1758 генерал-поручик. В русско-турецкой войне 1768—1774 командовал корпусом, занявшим в 1770 Валахию (Олиц получил орден св. Андрея Первозванного). В 1771 его корпус взял крепость Журжу, за что Олиц был награжден орденом св. Георгия 2 степени. Однако получить эту высокую военную награду, которую в то время имели лишь 5 человек, Олиц не успел — он умер в Бухаресте 17 апреля 1771 г., через пять дней после указа о награждении. В мае 1752 г. власти пытались подавит восстание крестьян силами одного Рижского драгунского полка, которым командовал Олиц. Однако 24 мая произошло настоящее сражение у села Ромоданово, в котором полк потерпел поражение, а Олиц был взят в плен. Через несколько дней он был отпущен, а в Калугу и Малый Ярославец двинулись пять полков — три драгунских и два пехотных.

128 Княжна Мария Михайловна Волконская умерла в 1765 г.

129 Нелединский-Мелецкий Александр Юрьевич (1729—1804), действительный тайный советник, камергер.

130 Бутурлин Александр Борисович (1694—1767), граф, генерал-фельдмаршал (1756). В военной службе с 1713. В 1721—1725 денщик Петра I. В 1727—1728 камергер цесаревны Елизаветы Петровны и ее фаворит. С 1742 генерал-аншеф. Московский генерал-губернатор (1742—1744 и 1762—1767). Участник русско-турецкой войны 1735—1739 и Семилетней войны, во время которой был главнокомандующим русской армией (1760—1761).

131 Лев Михайлович Волконский (1754—1792). В справочной литературе обычно указывают дату рождения 1756 г.

132 Апраксин Степан Федорович (1702—1758), военный деятель, дипломат, генерал-фельдмаршал с 5 сентября 1756. Участник русско-турецкой войны 1735—1739. В 1739 генерал-майор. В 1742 посланник в Персии, генерал-поручик с назначением на пост генерал-кригс-комиссара и вице-президента Военной коллегии. С 1746 генерал-аншеф. С вступлением России в Семилетнюю войну Апраксин был назначен главнокомандующим русской армией. В октябре 1757 был отрешен от должности главнокомандующего и обвинен в измене. Скончался на допросе 6 августа 1758 г.

133 Шувалов Петр Иванович (1711—1762), граф, генерал-фельдмаршал (1761), камергер и фаворит Елизаветы Петровны. В 1744 генерал-поручик и сенатор, в 1751 генерал-аншеф и генерал-адъютант. С 1756 генерал-фельдцейхмейстер (главный начальник артиллерии русской армии) и конференц-министр — член Конференции при высочайшем дворе (высшее государственное учреждение во время Семилетней войны).

Публикация А. К. АФАНАСЬЕВА

61

КНЯГИНЯ Н. И. ГОЛИЦЫНА
О ПОЛЬСКОМ ВОССТАНИИ 1830—1831

Воспоминания кн. Надежды Ивановны Голицыной (урожд. гр. Кутайсовой, 1796—1868) посвящены восстанию 1830—1831 гг. в Царстве Польском, которое недостаточно освещено в исторической и мемуарной литературе.

По решению Венского Конгресса 1815 г. произошел третий раздел Польши: часть Варшавского великого герцогства была присоединена к России на вечные времена под названием Царства Польского и получила конституционное устройство. Население Царства Польского принесло присягу на подданство Императору Александру I как своему королю. Великий Князь Константин Павлович был назначен главнокомандующим русских и польских полков. Но в Царстве Польском существовала тайная революционная оппозиция, призывавшая к борьбе за освобождение от чужеземного владычества и за восстановление польского государства в прежних границах. Вожаки оппозиции были связаны с декабристами, чья попытка произвести переворот в России обнаружила и деятельность польских революционеров. Некоторые из них были арестованы и в июне 1827 г. преданы суду, но не военному — за государственную измену, а, согласно конституции, сеймовому — за принадлежность к тайным обществам. Суд оправдал всех, и Император Николай I торжественно короновался в Варшаве как польский король. Между тем оппозиционные настроения в польском обществе все усиливались, чему не мало способствовали Июльская революция 1830 г. во Франции и последующие события в Бельгии и Германии. Известие о предстоящем походе польских полков для подавления революции в Бельгии послужило последним поводом к восстанию в Варшаве, которое началось вечером 17 ноября 1830 г. и оказалось неожиданным для Константина Павловича и его окружения. Считая восстание только вспышкой недовольства, он приказал русским войскам держаться в стороне, так как, по его словам, «русским нечего делать в польской драке». Великий Князь отпустил польские войска, оставшиеся ему верными, и отошел с русскими полками из Варшавы в пределы Империи. Восстание и последующие события подробно описаны кн. Н. И. Голицыной в ее воспоминаниях, написанных, вероятно, в 1837 г. на основе ее дневниковых записей, и несомненно отражают точку зрения Константина Павловича и его окружения на все происходящее.

Воспоминания написаны по-французски, прекрасным литературным языком. Надежда Ивановна хорошо знала французскую литературу и к некоторым главам

62

воспоминаний дала эпиграфы из ныне малоизвестных французских писателей. Судя по воспоминаниям, она знала древнюю историю, следила за современными ей политическими событиями в России и заграницей и давала им оценку. Она сочиняла музыку к романсам и была прекрасной пианисткой. Надежде Ивановне было присуще чувство юмора, непокидавшее ее ни в тяжелых обстоятельствах бегства из Варшавы, ни в общении с Августейшим семейством. Свойственным ей чувством собственного достоинства она не поступалась даже тогда, когда временно омрачались ее отношения с княгиней Лович — супругой Великого Князя Константина Павловича.

Надежда Ивановна родилась в семье графа Ивана Павловича Кутайсова (1759—1834) и его жены Анны Петровны (урожд. Резвой) — «очень доброй и почтенной женщины», как отзывалась о ней Е. П. Янькова. Иван Павлович известен как один из ненавистных всем фаворитов Павла I. О нем существуют только презрительные отзывы, например, граф А. Г. Орлов-Чесменский писал, что Иван Павлович «турецкой крови, французского воспитания, ографствованный Государем». Мальчиком попав в плен, Иван Павлович был крещен и отдан Екатериной II в услужение Великому Князю Павлу Петровичу, сумев заслужить и навсегда сохранить его привязанность. Научившись в Париже и в Берлине парикмахерскому делу, он состоял камердинером при Великом Князе. За несколько лет правления Павла I Кутайсов сделал головокружительную карьеру и когда был уволен от службы (через 5 дней после убийства Императора), то имел титул графа, чин обер-шталмейстера и орден Андрея Первозванного. Благодаря щедрым пожалованиям землями и крестьянами Иван Павлович был одним из самых богатых помещиков в России. Последние годы жизни он провел в Москве и в подмосковном имении Рождествено, Звенигородского уезда.

Великий Князь Николай Михайлович пишет, что у Кутайсова не было никаких убеждений и государственные интересы были ему чужды. Но он воспитал двух сыновей, на разных поприщах посвятивших свою жизнь Царю и Отечеству. Его старший сын Павел (1780—1840) был государственным деятелем, в конце карьеры был назначен членом Государственного Совета и президентом Гофконторы. Младший сын Александр (1784—1812) был наделен выдающимися талантами и высокими нравственными качествами, он сделал блестящую военную карьеру и погиб в штыковой атаке в Бородинском сражении. Для Надежды Ивановны граф Иван Павлович был обожаемым отцом, «лучшим на свете другом, самой крепкой опорой, истинным наставником».

Подлинник воспоминаний кн. Н. И. Голицыной хранился в им. Рождествено у ее дочери — Александры Александровны Толстой (1835—1918). Вероятно, он утрачен, так как дом в Рождествене не уцелел после революции. Но сохранилась копия, снятая в начале XX в. дочерью А. А. Толстой — Надеждой Илларионовной Вырубовой. Интересно отметить, что дочь последней — известная фрейлина Анна Александровна Вырубова приходится правнучкой кн. Н. И. Голицыной.

Рукопись воспоминаний представляет собой тетрадь в сафьяновом переплете объемом 78 листов. В ГЛМ она поступила в 1950 г. от В. В. Голицына.

Слова, написанные по-русски, и даты выделены курсивом. Авторские подчеркивания сохранены.

63

ВОСПОМИНАНИЯ КНЯГИНИ ГОЛИЦЫНОЙ
1830—1831

“J’écris; mes sentiments ont dicté mes discours;
Nul gêne et nul art n’en interrompt le cours”.
Le Cardinal de Boisgelin*

Моему сыну1

“L’auteur qui arrondit une période, demande tout
au plus que le ciseau enfonce son nom dans le
marbre; mais celui qui tire ses écrits de son
coeur veut trouver à qui parler”.
Kératry**

Тебе, дорогое дитя мое, завещаю я эти тетради, тебе, в столь юные годы принявшему участие в событии, которое попыталась я описать, тебе, разделившему с родителями и с несколькими тысячами соотечественников несчастие, которое сами они делили со своим Августейшим шефом4. Будучи совсем юным (восьми годов), ты познал лишения и тревоги; ты вблизи увидал предателей, беспорядок, вызванный мятежом, приготовления к междуусобной войне, биваки среди снегов; ты испытал тягость зимних походов; совсем юным прикоснулся ты к общей беде, ощутил ее; но зато ты рано научился благодарить Провидение, избавившее тебя от опасности.

Это первое испытание будет тебе зачтено, дитя мое, оно уже зачтено, ибо в настоящую минуту мучения твои позади, и ты наслаждаешься всеми милостями Создателя. Всю свою жизнь помни 17/29 ноября 1830 года, помни Бельведер5, Вержбну, где ты видел плачущей мать свою, помни Ричивол, где отец6 твой мучился и страдал, Влодаву, Брест-Литовск, никогда не забывай ни Брестовицу, где ты в последний раз видел Великого Князя, ни Гатчину!.. Этот рассказ, полный известных тебе событий, был написан только для тебя. Он напомнит тебе впоследствии о том, что время стерло из памяти твоей, он перенесет тебя в эпоху слишком интересную, чтобы ты не сохранил о ней воспоминание.

Число лиц, кои прочли весь этот рассказ, не превышает и троих; некоторые читали разрозненные его отрывки, но я никогда не хотела вверять это сочинение публике. Посвящаю его тебе, мой дорогой Евгений. Ты познакомишь с ним только самых близких лиц, не тех, кто хотели бы видеть во мне сочинительницу и судить мой труд с излишнею строгостью, которая всегда и по справедливости преследует женщину, притязающую сочинять, но тех, кто примут в тебе довольно участия и пожелают узнать подробности самого интересного события, свидетелем которого ты был в детстве.

** “Я пишу; мои переживания диктовали мой рассказ; Ни смущение, ни вымысел не прерывают его течения”. Кардинал де Буажелен2. (Пер. с фр.)

**** “Автор, приукрашивающий свою мысль, более всего желает, чтобы резец ваятеля увековечил его имя в мраморе; тот же, чьи слова исходят из сердца, хочет найти благодарного слушателя”. Кератри3 (Пер. с фр.)

64

ГЛАВА 1

От начала восстания
до прибытия кн. Александра в Бельведер

“De quel droit juger un écrit inédit? Peut-on
critiquer un manuscrit timide comme un livre
audacieux?”*

Восстание в Варшаве вспыхнуло 17/29 ноября 1830 года, в 7 часов вечера (в понедельник). Каков бы ни был дух времени, господствовавший тогда в Европе, каково бы ни было потрясение, вызванное революцией в Париже7, и возбуждение, охватившее соседние народы, в Варшаве совсем не предвидели бурю, что угрожала Польше, и хотя недавние события, случившиеся во Франции, Бельгии и Германии8, сделались любимой темой всех разговоров и обнаруживали настроение поляков, ибо разномыслие становилось менее тайным, чем прежде, мы, однако же, еще жили среди них в совершенном спокойствии, казалось, ничто с их стороны не угрожало нам. “Они бы не посмели!”** — говорили мы. Кто из нас мог подумать, что горсть людей вознамерится вступить в борьбу с могущественным Государем, который имел за собою 50 миллионов человек, доблестных, приученных к воинской дисциплине, преданных, по привычке повиноваться, — Его воле, а, из любви, — Его Особе, который имел все средства огромной Империи, заслуженную репутацию храброго человека, праведную цель и Провидение, до той поры Ему покровительствовавшее? Кто мог вообразить безумие подобной неравной борьбы? Все было против поляков, и опасность, которая грозила им при малейшем волнении с их стороны, казалась нам достаточной порукою. Пребывая в таком убеждении, мы без страха взирали, как революционная лава растекалась от Парижа до Бреслау.

В Варшаве, между тем, появлялись возмутительные листки, предвещавшие дело, которое замышляла Польша. Внимание властей привлекли раздоры меж офицерами обеих гвардий***. Несколько возмутительных происшествий на улицах уже были со строгостию пресечены, но мы все еще полагали, что попытки злоумышленников тем и ограничатся. Казалось, их успехи не должны распространяться далее, как вдруг был раскрыт заговор против особы Великого Князя (за две недели до восстания). Заговорщиками оказались студенты университета и подпрапорщики. Все заставляет меня думать, что этот заговор был если и не выдуман, то по крайней мере разглашен с умыслом, чтобы отвлечь наше внимание от главных приготовлений Польши. Известие об оном было сразу же послано Его Величеству, тотчас назначено следствие и велено судить виновных по всей строгости закона. Фельдъегерь из Петербурга доставил приказ в Варшаву в воскресенье, 16/28 <ноября>. Поутру в понедельник, 17/29, князь А. Чарторижский10, весьма редко бывавший в Бельведере, приехал туда под предлогом визита к Его Императорскому Высочеству, а на деле, чтобы постараться разузнать по-

** “По какому закону судить неизвестное сочинение? Можно ли критиковать скромную рукопись как смелую книгу?” (Пер. с фр.)

**** Слова герцога Гиза9. (Прим. авт.)

****** Русской и польской. (Прим. авт.)

65

веления Императора. Это ему удалось, а вечером, в 7 ½ часов, вспыхнул мятеж. Вероятно, решительность, с которою Государь высказался насчет заговорщиков, ускорила момент восстания, которое, согласно показаниям Высоцкого11, должно было начаться двумя неделями позже. Испугавшись строгого и неотвратимого суда, поляки (уже давно, впрочем, готовые) сочли нужным ускорить час восстания и, как впоследствии говорил Лелевель12, “до такой степени увеличить число виновных, чтобы уже не было возможности карать”.

Великий Князь Константин Павлович

Итак, 17/29 <ноября>, в 7 ½ часов вечера, когда Великий Князь имел привычку отдыхать и в Бельведере все по обыкновению спало, студенты, поощряемые профессорами, поддерживаемые подпрапорщиками и рассчитывая на верную по-

66

мощь 4-го Линейного полка, любимца Великого Князя, и на помощь саперов, начали революцию предприятием столь же жестоким, сколь и отвратительным. В Варшаве все было спокойно, любители театров, как всегда, направлялись туда, по улицам катили экипажи, всякий предавался своим занятиям либо удовольствиям, и никто не предвидел страшных событий, что вскоре случились.

Приглашенные провести вечер у Его Императорского Высочества, в 7 часов мы с кн. Александром начали одеваться. Я заканчивала свой туалет, когда мой муж, спустившись ко мне, сказал, что слышал стрельбу со стороны Вислы. Он даже видел вдалеке пожар, а под нашими окнами казаков, скакавших во весь опор из Бельведера в город. Я же, ничего не слыхав, не придала большого значения словам мужа и довольствовалась легкомысленным ответом, что, быть может, кто-то лишил себя жизни, как здесь случалось. Заканчивая одеваться, я сказала, что пора ехать, потому как сейчас пробьет 8 часов. Взглянув на мужа, я увидала, что у него весьма озабоченный вид. “Странно, — сказал он, — я слыхал выстрелов двадцать со стороны Вислы”. Я снова ответила: “Это не должно помешать нам ехать.” Мы вышли, и я сама, наконец, услыхала ружейную стрельбу и крики, оглашавшие воздух. Я увидала, что все мои люди, бледные и напуганные, собрались во дворе. Муж просил их запереть все двери и успокоиться.

Мы поехали. Едва мы отъехали от дома (мы жили в доме Куликевича, коего фасад выходил на Бельведерскую аллею, а двор на Мокотовскую улицу) и пересекли площадь Св. Александра, чтобы попасть в большую аллею, ведущую к Бельведеру, как 12—15 подпрапорщиков преградили нам дорогу и остановили нас. Полагая, что эти люди стоят на посту по приказу Великого Князя, чтобы охранять въезд во дворец, мой муж назвал себя и сказал им, что едет в Бельведер по повелению Его Императорского Высочества. В ответ они навели на нас ружья. Муж настаивал. Они уперлись штыками в дверцу кареты и отвечали, что не пропустили бы и самого Великого Князя. Тогда я тихо сказала мужу, что не следует спорить с этими людьми, так как дело, по-видимому, серьезнее, чем мы думали, и что лучше возвратиться. Я подала кучеру знак ехать. В этот момент какой-то казак, скача из города в Бельведер и наткнувшись на то же препятствие, что и мы, обратился к подпрапорщикам по-польски. Они направили ружья на казака, который был возле нас, и выстрелили в него, покуда наша карета поворачивала влево под дюжину ружейных выстрелов*. Спасением своим мы обязаны появлению казака, который отвлек их внимание.

Чтобы вернуться домой, нам нужно было проехать лишь несколько саженей. Какой-то миг я была в нерешительности, что же делать, но материнское чувство одержало верх: я дрожала от страха за сына, оставшегося дома. Я решилась отказаться от визита к княгине Лович13, и мы вновь пересекли площадь Св. Александра, посреди ружейной пальбы, видя, как возле церкви падают убитые. Я вышла из кареты одна и нашла сына в слезах, а моих людей в смятении. Мой муж, более храбрый и проникнутый чувством долга, продолжил путь по Мокотовской улице, параллельной большой аллее, решившись добраться к своему Августейшему шефу живым или мертвым, и приехал в Бельведер вскоре после ужасной сцены, которая там произошла. Подъезжая к решетке дворца, он увидал при свете уличного фонаря лужу крови: то была кровь генерала Жандра14. Войдя в

** После я узнала, что в казака не попали. (Прим. авт.)

67

вестибюль, он увидел, что окна разбиты, люстра валяется на полу, зеркала вдребезги, начальник полиции г-н Л<юбовицкий>15 ранен 15 ударами штыков, один лакей убит, другой ранен. Во дворце царила суматоха, но Великий Князь был спасен. Он находился в аллеях Бельведера, верхом, во главе трех полков русской кавалерии, которые, будучи размещены в Лазенках, сумели, по первой же тревоге, соединиться с Великим Князем. Однако Уланский полк поднялся не без труда, потому что вооруженные мятежники сразу же напали на его казармы, начали стрелять по уличным фонарям и в темноте убивали солдат, седлавших лошадей. Полк все-таки собрался и прибыл в Бельведер. Мой муж получил приказание Великого Князя находиться при княгине <Лович> и в продолжение ночи составить рапорт, который надлежало послать Его Величеству. Домой он более не вернулся.

Бельведер

ГЛАВА 2

От моего возвращения домой до следующего утра

Расставшись с мужем, я возвращалась домой в ужасном волнении о его участи и совершенно оглушенная криками, раздававшимися вокруг. Дрожа, подымалась я по лестнице, опираясь на руку камердинера, побледневшего от страха. Мой мальчик плакал, потому что слышал стрельбу вокруг нас и думал, что мы

68

убиты. Как он обрадовался, увидав меня! Я сняла парюру и встала у дверей балкона, выходившего на большую аллею. Через несколько минут я увидала, что те самые подпрапорщики, которые остановили нас, быстро идут к Бельведеру, но я не смогла разглядеть, что наши вели их уже как пленников. Около 10 часов вечера я увидала Конно-егерский полк польской гвардии, направлявшийся из Бельведера к площади Св. Александра. Поначалу я испугалась, увидав польский отряд и зная, что он стоял на противоположном конце города, я похолодела от страха при мысли, что этот отряд уже, быть может, совершил какое-то злодеяние. Но пораздумав над медленным и стройным движением полка, который выступал в строгом порядке, будто шел на смотр, я немного успокоилась, и у меня появилась мысль послать моего камердинера-поляка разузнать какие-нибудь новости. Первый, кого тот встретил, был ген. Рожнецкий16, пешком следовавший за полком. По просьбе камердинера он поднялся ко мне: “Я пришел, — сказал он, — на минуту, только чтобы ободрить вас, будьте покойны, я надеюсь, что все утихнет. Я сейчас из Бельведера, Великий Князь спасен, он во главе своих кирасир, но Жандр убит. — Как убит? Стало быть, в Бельведере дрались?” (Это были первые известия, полученные мною оттуда). Поняв, что мне ничего не известно, генерал сказал: “Нет, несколько студентов стреляли по окнам и ранили Любовицкого, но теперь там все спокойно. Мы идем взглянуть, что делается в городе”. Вообразите мой испуг и мое положение при таковых известиях. Я спросила Рожнецкого, не видел ли он в Бельведере моего мужа. Он ответил, что не видел, но что я могу туда послать, потому как с тех пор все там занято нашими войсками.

Уже два томительных часа прошло, а я все не могла узнать, что же сталось с моим бедным кн. Александром. Во все это время я слышала только ружейную пальбу, пушечные выстрелы, крики, мне приносили лишь вести об убитых. Наконец, колена мои подогнулись, когда камердинер, введенный в заблуждение сигнальными огнями (зарево над бараками, подожженными, чтобы служить условным сигналом), явился, совершенно вне себя, и сказал, что Варшава горит. Однако вскоре я узнала, что у него от страха двоилось в глазах, и поспешила послать в Бельведер за вестями от мужа и чтобы сообщить ему о себе. Скоро мне стало известно, что Господь сохранил мне его. В течение ночи мы написали друг другу несколько раз. Я сообщала ему вести из города, а он мне из Бельведера. Мои тревоги удваивались всякий раз, как я слышала грохот вражеской пушки. Они еще более усилились, когда я увидала, что две или три пушки движутся к Бельведеру. Я не знала, что они только что взяты у мятежников и что этим мы обязаны присутствию духа у ген. Станислава Потоцкого17. Повстречав эти орудия, что в самом деле двигались ко дворцу Великого Князя, генерал остановил их и обратился к канонирам, бывшим навеселе. Он спросил, куда они идут. В ответ они что-то пробормотали. “Негодяи, — воскликнул он, — вы не знаете, где ваш пост,” — и таким образом привел их, куда следует. Несколько времени спустя храбрый генерал был убит возле Арсенала.

Ночь прошла в более или менее сильной тревоге, согласно вестям, что я получала. Был момент, когда наши пикеты продвинулись до Саксонской площади, но число мятежников росло час от часу, и наш отряд принужден был отступить к площади Св. Александра. Батальон саперов, 4-й Линейный полк (любимец Великого Князя) и тысяч тридцать хорошо вооруженных горожан были

69

охвачены восстанием. Артиллерии у нас не было. Светало, но мы покуда не видели никакого благоприятного исхода.

Граф Дмитрий Дмитриевич Курута

Посреди окружавшей нас опасности я совсем не подумала приготовиться к бегству, которое, впрочем, не казалось мне возможным. Покорность своей участи представлялась мне единственным спасением, и вовсе не помышляя о возможности бежать из дому, я всю ночь думала, как мне в последний раз исповедоваться. Я видела, что мы легко можем попасть в руки врагов, быть ими пленены либо убиты. Бывали минуты, когда смехотворная надежда успокаивала мои опасения, и так я постоянно пребывала между надеждой и тревогой, близкой к отчаянью, особенно страх за сына терзал мне душу. Целую ночь я провела на ногах.

Наконец, в 8 часов утра, когда мой камердинер уговаривал меня слегка закусить, меня уведомили от лица г-жи Есаковой, которая жила неподалеку, что она садится в карету и едет в Бельведер, что она советует мне не медля поступить так же и что многие дамы уже направились туда. Немало напуганная таким советом, я отставила чашку с чаем и, взяв с собою сына, его воспитателя и мою горничную, поспешила сесть в карету. Людей моих я просила не отлучаться из дому, потому что полагала вскоре возвратиться. Мои бриллианты я догадалась взять с собою только потому, что они так и лежали на моем туалетном столике с той минуты, как я сняла их, вернувшись домой в момент мятежа. Что же до прочих вещей, то моя горничная взяла с собою лишь несколько отдельных, разрозненных предметов моего гардероба, сама же она вышла без накидки и шляпы. Мы не

70

имели возможности ехать через аллеи, так как они были заполнены войсками, и были принуждены проехать параллельною, Мокотовскою улицей, куда неприятель не смог еще проникнуть. Вот в таком смятении и так неожиданно покинула я свой дом 18/30 ноября 1830 года в 8 часов утра, не думая, что более туда не вернусь, охваченная печалью, которая была лишь предчувствием бедствий, кои начались с этого рокового дня.

ГЛАВА 3

От моего выезда из дома до начала отступления

Проезжая Мокотовскою улицей, единственно доступной, я на каждом шагу встречала отряды нашей кавалерии, на каждом шагу меня останавливали и спрашивали мое имя, а затем сопроводили до ворот Бельведера. Главная аллея была занята нашими войсками, площадь перед конюшнями Великого Князя заставлена экипажами, а перед дворцом было нагроможденье телег с соломою и сеном. От холода, становившегося чувствительным, и бивачных костров лица так потемнели, что я с трудом узнавала наших молодых людей. Первый, кого я встретила, был Чичерин (Александр), у которого я спросила, могу ли остановиться у ген. Куруты18, где, как мне сказали, находились прочие дамы. Он отвечал, что я могу пройти даже во дворец. Туда я и отправилась в сопровождении Чичерина и нашла там самый большой беспорядок. Сию же минуту я увидала, наконец, моего бедного кн. Александра, который провел ночь, составляя первый рапорт Государю.

Я спросила у камердинера княгини Лович, может ли она меня принять. Он возвратился и сказал, что княгиня желает меня видеть. Было 8 часов утра. Княгиня, все еще потрясенная ужасной сценой, совсем недавно произошедшей в ее дворце, вышла ко мне из своей спальной. Она была бледна и едва стояла на ногах. Увидав ее, я поспешила ей навстречу: “Княгиня! — Успокойтесь, сударыня, умоляю вас, иначе я не совладаю с собой...” Потом, взяв меня за руки и сильно их пожимая: “Вы хорошо сделали, — сказала она (немного овладев собой), — что не приехали вчера, вы не можете себе представить, как беспокоил меня ваш визит, мое состояние не позволило бы мне принять вас, а я знаю, сколь вы точны, и в 8 часов думала, что вы сейчас явитесь. Когда же князь вошел один, мне стало легче. Вы знаете, как я всегда рада вас видеть, но вчера! Вы понимаете, я не смогла бы! — Боже мой, княгиня, не одни только препятствия помешали бы мне приехать выразить вам мое почтение, я тоже вполне чувствовала, что при столь плачевных обстоятельствах была бы не к месту”. Княгиня заплакала и подробно рассказала мне про катастрофу.

От нее я узнала, каким образом спаслась она сама. В ожидании моего визита, имея в своем распоряжении около часу времени, княгиня прохаживалась по комнатам, по обыкновению одна. Вдруг она услыхала ружейные выстрелы, подбежала к окну, и в ту минуту, как она раздвигала шторы, пуля пробила стекло и, пролетев над головою княгини, ударилась в стену напротив. Испугавшись, княгиня побежала в столовую, потом в переднюю и тут, желая открыть потайную дверь на лестницу, ведущую к Великому Князю (на второй этаж), столкнулась со своим камердинером (греком по имени Дмитраки), который резко остановил ее и сказал, что подниматься нельзя. Она настаивала, но тот не пускал ее, уверяя,

71

что Великого Князя нет в его покоях и что княгиня подвергает себя опасности. В самом деле, Великого Князя спас его камердинер Фриц в ту минуту, как мятежники собрались ворваться в кабинет, где Великий Князь по обыкновению отдыхал после обеда. Он спасся по лестнице, ведущей к ген. Куруте, и покуда княгиня оставалась в неизвестности об участи своего супруга, мятежники, не добившись своей цели, скрылись через разные выходы. Великий Князь, оказавшись во флигеле, занимаемом ген. Курутою, тотчас вышел во двор, вскочил в седло и возглавил три полка кавалерии, стоявших в Лазенках и по первой же тревоге сумевших прибыть в Бельведер. Сама же княгиня едва не сделалась жертвой убийц, которые уже направлялись к ней, если бы Дмитраки не появился вовремя, чтобы перегородить дверь и отвести княгиню в комнату горничных, где она лишилась чувств. В таком состоянии нашел ее кн. Александр. Придя в себя и увидав его, она сказала: “Стало быть, все кончено?” — и залилась слезами. С величайшим трудом кн. Александр убедил ее, что послан к ней Великим Князем: она думала, что он мертв!

Мы говорили долго. Княгиня рассказала мне, как в полночь кн. Адам Чарторижский и кн. Любецкий19 явились к Великому Князю, чтобы объявить ему, “что образовано временное правительство, что польская нация, уставшая от тирании, наконец сбросила оную, но в то же время просит приказаний Великого Князя по армии, коей он является главнокомандующим”. Великий Князь ответил, “что он не знает другого повелителя Польши, кроме своего брата Николая I, и что если кто-либо посмеет заставлять его признать иного, то он пронзит того шпагою”. Он отпустил их, недовольный их визитом. В продолжение ночи мятежники захватили Арсенал, напали на банк, разграбили кассу военного комиссариата, дом коменданта Левицкого20 и другие дома, где проживали русские генералы. Они несколько раз вступали в бой с Волынским полком (пехотным), убили нескольких офицеров, генералов и одного полковника, взяли пленниками семь значительных лиц и некоторых дам. Беспорядок все еще царил, что ощущалось и в Бельведере.

(18/30 ноября). Покуда Великий Князь находился в аллеях, княгиня предавалась тревоге. Она беспокоилась целую ночь и ничего еще не ела, чтобы восстановить свои силы. Во дворце не было даже хлеба. Но мы надеялись, что мятеж скоро кончится, а сама я полагала, что вернусь завтракать домой, как вдруг около 9 часов утра Великий Князь появился верхом во дворе Бельведера и велел сказать княгине, чтобы она садилась в карету и ехала в Вержбну, в загородный дом в версте от Бельведера, принадлежащий французу, г-ну Мильтону. Княгиня взяла с собою лишь несколько червонцев, жемчужное ожерелье — подарок Императора Александра и молитвенник. Я просила позволения сопровождать ее, и мы поехали, за нами следовала цепочка экипажей с теми, кто избежал смерти или пленения. Нас сопровождал конвой кавалерии, а остальное войско, во главе с Великим Князем, находилось еще в аллеях.

Княгиня остановилась в первом домике, где жил сам Мильтон, состоявшем из двух комнат и кухни. Мы расположились в одной комнате, и поскольку Бельведер был еще в нашей власти, то дворецкий Великого Князя нашел способ взять оттуда кое-какую провизию, прикупив прочее в Вержбне, подал обед своим Августейшим господам и снабдил некоторыми припасами всю свиту Великого Князя. День прошел в ожидании.

72

Между тем, два наших пехотных полка (Волынский и Литовский, командиры которых, Рихтер21 и Есаков, были захвачены в плен в первый же момент), выдержав в течение ночи несколько стычек, расчистили себе путь и, обогнув крепостные валы, соединились с нами в Вержбне. С полками прибыли дамы Кнорринг22, Овандер, Гогель23, Штрандман24 и пр. Эти дамы, как и все мы, были застигнуты врасплох и лишены всего. Одна лишь г-жа Тимирязева25 имела время и возможность взять немалую часть своих вещей и наполнить ими дорожный экипаж, так как с первой минуты восстания она была предупреждена своим мужем26 об опасности, угрожавшей нам, и имела целую ночь в своем распоряжении.

Проведя сей горестный день с княгинею, я отправилась с прочими беглецами устраиваться на ночь в главном доме Вержбны, холодном и лишенном мебели. Мы нашли там лишь несколько стульев, на которые уложили детей, остальное общество разместилось на полу на соломе. Мы дрожали от холода, так как были легко одеты. Бедная молодая Гогель, кормящая новорожденную девочку, малышку, прожившую недолго, г-н Гогель27, раненный в руку, лежащий на скверной постели посреди другого семейства — г-жи Овандер, сама г-жа Овандер, шатающаяся от усталости, кормящая больного ребенка, и многие другие, в столь же жалком положении, являли собою трогательную картину. Холод становился сильнее, число экипажей росло, двор был заставлен ими, лошадям не хватало корму. Нам грозил голод, но Великий Князь пожелал разделить свой обед с моим мужем, моим сыном и мною. Он допустил нас к своему столу, и я впервые обедала с Его Императорским Высочеством, потому что дамы никогда не обедали в Бельведере.

Весь его штаб расположился на кухне домика, где остановилась княгиня, и если бы не обстоятельства, забавно было бы видеть блестящий штаб, теснящийся возле очага. Мы были слишком опечалены, чтобы смеяться над странным зрелищем, которое являло собою это собрание, столь внушительное еще накануне, сегодня же окоченелое от холода, толпящееся возле печи, в которой хозяйка варила суп, милосердно раздавая его голодным. С этого дня Великий Князь не возвращался уже в аллеи, а наша кавалерия подошла к Вержбне. Вечером Великого Князя известили о том, что провозглашена республика. В то же время часть нашей артиллерии (восемь орудий), стоявшей в Гуре, с ген. Герштенцвейгом28 во главе, соединилась с Великим Князем, но поскольку первый момент прошел без поддержки пушек, в планы Великого Князя уже не входило наступать на Варшаву через 30 часов после восстания.

(19 ноября/1 декабря). На другое утро к Великому Князю явился ген. Исидор Красинский, с трехцветною кокардою на шляпе, и объявил, что временное правительство возглавила местная знать. Чуть позже против этого правительства выступили якобинцы. В городе царил полнейший беспорядок. Раздачей на улицах вина взбунтовали чернь. Хлопицкий29 взял бразды правления в свои руки и твердой властью прекратил грабеж и установил порядок, насколько то было возможно. Трехцветную кокарду сменила белая, но возбуждение отнюдь не утихло.

(20 ноября). Владислав Замойский30, адъютант Великого Князя, был послан своим Августейшим шефом в Варшаву, но вместо выполнения возложенного на него поручения, он позволил соотечественникам увлечь себя и изменил своему долгу. Хлопицкий просил у Великого Князя войска, чтобы восстановить спокойствие. Великий Князь отказался дать русские полки, не желая использо-

73

вать оные против поляков. В то же время в Вержбну явился ген. Шембек, командир бригады польских гренадер, и просил приказаний Великого Князя. “Приведите свою бригаду, — ответил Великий Князь, — и тогда, поддержанный оставшимися у меня польскими войсками, я вернусь в город.” Полковник Есаков привел и остальную часть нашей артиллерии. Шембек обещал вернуться через несколько часов с бригадою, которою командовал. Итак, день прошел в ожидании и был спокойнее. В 4 часа пополудни Замойский доложил Великому Князю о депутации, состоявшей из кн. Адама Чарторижского, кн. Любецкого, Островского и Лелевеля. Она была принята в Вержбне вечером, и после долгой аудиенции и длительных совещаний было взаимно договорено о перемирии на 48 часов.

(21 ноября/3 декабря). На другой день Владислав Замойский, об измене которого никто еще не подозревал, был снова послан в Варшаву. Час спустя он прискакал во весь опор и доложил тому, на кого в последний раз смотрел как на своего шефа, что перемирие нарушено (через 12 часов после подписания соглашения) и что ежели мы не удалимся через час, то на нас ринутся 30 тысяч вооруженных людей. “А что Шембек? — Он вошел в город”. Судите о нашем положении при известии об этой новой измене! Тотчас был дан приказ готовиться к выступлению.

Хлопицкий снова просил у Великого Князя войска, и тут полковник Зеленка, стоявший в Бельведерских аллеях со своим знаменитым Конно-егерским полком, явился к Великому Князю за приказаниями. Рыдая, просил он Великого Князя не оставлять командование, снова и снова повторял трогательные слова о преданности, коей он уже дал неоспоримое доказательство. Но полк требовали <в Варшаву> во что бы то ни стало, ожидали лишь Зеленку, чтобы изрубить мятежников и восстановить порядок. Великий Князь сказал полковнику: “Ну, что же, поезжайте и восстановите порядок”, а Замойскому, просившему приказаний: “Мне нечего вам приказать. — В таком случае, Ваше Высочество, я прошу позволения уехать. — Замойский! Помните, что я спас жизнь вашему отцу31. — Да”. После чего он простился со своим шефом, вскочил на коня и на полном скаку крикнул нам: “Будьте покойны насчет русских, и мужчин, и женщин, им ничего не сделают!” Я глядела на него с презрением. Славный Зеленка, заливаясь слезами, протянул нам руку. “Ну, что же, полковник, — печально сказала я, — надо прощаться. — Кто знает, посмотрим, подождите”, — и он ускакал. Один из служащих военного министерства, г-н Браун, также простился с нами, равно как и Шмидт, прусский консул. Польские пленные, числом более 200, были отпущены, но наших нам не вернули.

Мы простились с семейством Мильтон, у которых нашли радушный прием и которых оставляли в тревоге и скорби, и наше печальное войско, пройдя пред Его Императорским Высочеством, выступило в полдень 21 ноября/3 декабря, при 8° мороза, без теплой одежды и пищи, лишенное всего и столь же подавленное в нравственном отношении, сколь жалкое в физическом. Вот таким образом мы покинули Варшаву! Варшаву, в продолжение 16 лет бывшую предметом поистине отеческой заботы Великого Князя Константина, его любимое местопребывание, процветающую столицу недавно бедного и несчастного края, его стараниями достигнувшего благоденствия, ставшего богатым, хорошо управляемым и уже внушавшего зависть своим соседям литовцам.

Прежде образования Царства Польского32, край был очень беден, а Варшава была местом опустошенным, зараженным жидами: известен образ жизни

74

сего племени Израилева, которое, как и в древности, повсюду несет с собою, помимо некоторых стародавних обычаев и одеянья, вонь и грязь еще времен египетского плена. Но полезными трудами, чрез некоторое время, край приобрел вид благоденствия. Торговля процветала. Поля были возделаны, и мирный хлебопашец отдыхал после трудов под защитою русского правительства. Пути сообщения были улучшены превосходными дорогами, проложенными среди песков. Почтовые станции содержались отлично. Заведены были фабрики, Арсенал, прекрасные казармы. Возле столицы был разбит великолепный лагерь, имеющий вид цветущего сада. Но самое главное — армия почти в 40 тысяч человек, с артиллерией в 100 орудий и тремя крепостями, снабженными всем необходимым. Все это было плодом 16 лет мира и трудов, творением России, и все это в один миг должно было повернуться против нее либо быть уничтожено!

После нашего отступления мы узнали, что славный Конно-егерский полк во главе с Зеленкою, по-прежнему одушевленный наилучшими намерениями, расправился с мятежниками. Что Хлопицкий, принужденный стать во главе мятежа и будучи один способен прекратить грабеж и восстановить порядок, хотя бы на улицах, объявил себя диктатором. Что ему удалось закрыть клуб якобинцев, что он арестовал наиболее виновных. Что с нашими пленниками обращались сколь возможно хорошо. Что по его приказу русские дома, избегнувшие грабежа, были опечатаны и взяты под охрану. Но что вопреки всем его усилиям мятежная партия одолевала его, а польские дела являли собою полный хаос.

ГЛАВА 4

От первого перехода до переправы через Вислу

(21 ноября/3 декабря). Наш первый переход был мучителен. Покинув свои жилища как бы на несколько часов, мы не позаботились ни о теплой одежде, ни о предметах первой необходимости; мороз же усиливался. Впереди наших экипажей числом около ста шли пехотные полки, по сторонам следовали отряды кавалерии с несколькими орудиями, а позади остальная артиллерия под началом Герштенцвейга и остальная кавалерия во главе с Великим Князем. Беспорядочное войско, уже изнуренное холодом и голодом. Горестный вид женщин, обремененных детьми и страждущих от всяческих лишений. Сам Августейший шеф, изгнанный народом, который он любил, утративший влияние, коим в продолжение стольких лет он пользовался чаще всего в интересах этой неблагодарной нации, лишенный убежища, — он, под своим гостеприимным кровом принимавший стольких несчастных, преданный теми, кого он рукою своею осыпал милостями и кому безгранично доверял, оскорбленный самым чувствительным образом, уязвленный в самое сердце, не имеющий будущности, — он, составивший счастие стольких неблагодарных! Остатки гвардии, которою он так долго командовал, еще вчера столь внушительной и великолепной, ныне разделявшей несчастие своего Шефа, коему она обязана выучкою и успехами, и верности которой приятно отдать справедливость. Малое число лиц главного штаба, избегнувших резни и плена и составлявших печальную свиту несчастного Великого Князя. Княгиня, молчаливая, терзаемая нравственной мукой, делящая свое сердце меж обожаемым супругом и любимой отчизной, неправота которой заставляла ее краснеть. Ее свита,

75

столь же подавленная, как и сама она. Пасмурная погода, тяжелая дорога, с трудом продвигавшиеся экипажи — все это имело вид погребального шествия... Мы ожидали внезапного нападения, но могли ли мы предвидеть события, коих сей переход был предзнаменованием!

Светлейшая княгиня Лович

В последний раз взглянув в сторону Бельведера, любимого и ставшего привычным местом пребывания Великого Князя, в последний раз полюбовавшись прелестным холмом, у подножия которого виднелись дача Сольце, принадлежащая Его Императорскому Высочеству, и Виллановская дорога, по которой и он, и все мы столько раз проезжали, Великий Князь, верхом на лошади, подал сигнал к отступлению, и мы направились в сторону Пулавы, следуя по левому берегу Вислы. Но прежде Великий Князь отпустил пленных поляков, что были захвачены нашими солдатами, и роту польских гренадер, оставшихся ему верными.

Первый наш ночлег был в Гуре, в пяти милях от Варшавы. Изнуренные усталостью, прибыли мы в это небольшое местечко. Нас кое-как разместили, войско стало биваком. Едва мы устроились в домишках, где должны были провести ночь, как в нескольких шагах от квартиры Великого Князя вспыхнул пожар, который удалось потушить, но мы были настороже, так как жители были настроены плохо, и мы могли опасаться враждебных действий с их стороны. В домике, что достался на мою долю, обитало польское семейство. Нам предложили хлеба и пива, что было роскошным угощеньем для нас, уже более 12 часов остававшихся без пищи. Но гораздо большим для меня удовольствием было то, что мне удалось

76

купить у этих людей шубу, которая служила всем нам по очереди, старый ковер, чтобы накрывать лошадей, суконную накидку, картуз и дюжину салфеток — это была истинная находка. Я должна засвидетельствовать здесь мою признательность одному из наших спутников по несчастию, кн. И. Голицыну33, который любезно ссудил нас деньгами на эти покупки. Без него мы были беспомощны, и если услуга, которую он пожелал нам оказать, была велика, то также глубока и память, которую мы сохраняем об оной. Мы провели ночь в теплой комнате, но спать не могли, потому что прилечь было негде.

Мы выступили на рассвете (22 ноября/4 декабря), мороз был 8—10° (Реомюра). Ручьи наполовину замерзли, и лошади, пробивая лед, ранили себе ноги. Я ехала, хотя и с трудом, благодаря ловкости моего кучера, тогда как карета княгини застряла в затянутой льдом луже, и ее смогли вытащить, лишь расколов лед штыками, что доставило нам новые опасения, потому что все ружья были заряжены. Продвигаясь с большим трудом, к ночи мы добрались до Ричивола, скверной деревушки, где все войско стало биваком, мы же заняли несколько крестьянских хижин. Сама я, однако, осталась спать в карете, а мой бедный кн. Александр, страдавший флюсом, устроился на неширокой лавке возле очага, где мы варили суп и грелись. Он провел ночь посреди собранного в хижине птичьего двора — предмета забот хозяйки, которая поминутно входила, чтобы убедиться, что все ее индюки и гуси на месте. Лишенные всего, страдающие от холода, изнуренные усталостью, дурно спавшие, готовые с рассветом продолжить путь, безропотно ожидали мы событий, которые принесет нам завтрашний день. По приказу Его Императорского Высочества была остановлена польская почтовая карета, направлявшаяся в Варшаву. Она везла значительную сумму денег, что было неожиданною находкою для нашего войска, но поскольку оказалось, что деньги принадлежат не казне, а частным лицам, то Великий Князь приказал ее отпустить.

(23 ноября/5 декабря). Мы тронулись в путь. Прежде чем я села в карету, пришел камердинер Куруты и принес мне два стакана чаю. Не умею выразить, с какою радостью поделили мы их между собою. Ни одно изысканное кушанье, ни одно самое роскошное блюдо никогда не вкушалось с большим наслаждением, ни одно приношение никогда не принималось с большею благодарностью. Подкрепившись этим угощеньем, мы добрались до местечка Козеницы, где власти в парадных мундирах явились воздать почести Великому Князю: еще не все были охвачены революционным духом. Я устроилась в одном польском семействе, где нашла самый любезный прием. Нас пригласили отобедать. Его Императорское Высочество остановился лишь для того, чтобы перекусить, и войско продолжило поход до Зелехова, где мы вышли из экипажей в старом разрушенном монастыре, с длинными коридорами, вроде описанных в романах Радклиф34. На эту ночь они должны были стать нашими дортуарами. Выйдя из кареты, княгиня тотчас направилась в костел, чтобы помолиться. Мы вошли туда после нее, и хотя церковь была католическая, я на коленях благодарила Господа, что Он сберег столь дорогие мне существа, и просила Его помочь нам в наших мучительных обстоятельствах.

В давно необитаемых комнатах было чрезвычайно холодно, а камины, заброшенные трубочистами, грозили пожаром от первого же огня, который мы попытались разжечь. Однако, все обошлось. Мы сожгли все деревья, бывшие в нашем распоряжении, и за неимением большего принуждены были сломать и де-

77

ревянную решетку, ограждающую монастырь. Наконец, мы расположились, частью на соломе, частью на старых готических стульях, ножки которых, расшатавшись и подогнувшись под тяжестью монахов, некогда на них сидевших, были весьма слабой опорой для нынешних беглецов из Варшавы. Оглядев при свечах старые портреты, музыкальную пьесу в рамке, с готическими нотами, и путевую карту края, на которой мы с грустью рассматривали дорогу, что ждала нас впереди, каждый из нас постарался предаться сну.

(24 ноября/6 декабря). На рассвете, когда мы собирались тронуться в путь, явился из Варшавы г-н Волицкий. Он побывал у Великого Князя. После их свидания он вступил в разговор с М., адъютантом Его Императорского Высочества, и тешился небылицами о происходящих событиях и о мнимом преследовании, коего нам следовало ожидать со стороны наших врагов. Об этом было доложено Великому Князю. Волицкий уехал. Следствием его визита стала оскорбительная для нас брошюра, напечатанная в Варшаве. Не без тревоги пустились мы в путь и прибыли в Гуру возле Пулавы 24 ноября/6 декабря. Наша артиллерия уже выходила из лесу перед Гурою (владенье кн. Чарторижской35) и приближалась к нашим казармам, как вдруг сигнал тревоги заставил ее повернуть обратно, и я увидела, как она мчится во весь опор, во главе с ген. Герштенцвейгом. Среди нас тотчас распространился слух, что напали на наш арьергард и Великий Князь захвачен в плен: никогда еще не была я столь напугана, как в ту минуту. Мы все уже вышли из экипажей и с тоской ожидали ареста, княгиня дрожала, как в лихорадке. Наконец, через долгие полчаса прискакал галопом адъютант Безобразов36 и объявил, что сейчас будет и Великий Князь, живой и невредимый. И в самом деле, он появился через несколько минут. Невозможно было выразить мою радость при виде его. Я побежала ему навстречу, он был верхом и остановился, чтобы поговорить со мною.

Все, наконец, успокоились, я перевела дух и только тогда решилась покинуть переднюю княгини, где все мы собрались, и расположиться в отведенной мне квартире. То была совсем не большая, но чистая солдатская изба, коей единственная комната, поделенная надвое скверною перегородкою, дверь которой не закрывалась, поначалу была наполнена кое-кем из наших, не имеющих угла. Разделяя общее несчастие, мы делили меж собою и убежище, коему могли бы позавидовать лишь жалкие нищие, и потому я вместе с теми, кто составляли мое семейство, поместились по одну сторону перегородки, а г-жа Тимирязева с мужем и людьми и кн. И. Голицын — по другую.

Мы узнали, что в польском отряде, вызвавшем нашу тревогу, был и славный, и верный Конно-егерский полк, и что сей отряд сопровождал нас издали, имея приказ наблюдать за нашим движением, но отнюдь не намереваясь нападать на нас. Поскольку ничто не возбуждает большего смеха, чем минувшая опасность, тем более ложная тревога, то остаток сего дня мы провели веселее, нежели предыдущие. Мнимое нападение дало повод к шуткам, а следствием нашего положения бывали довольно смешные сцены.

(25 ноября/7 декабря). Итак, Великий Князь явился, княгиня успокоилась, все войско сделало привал. Тотчас занялись переправою чрез Вислу. Посколку в Пулавах имелось только семь лодок, войско потратило более двух дней, чтобы переправиться чрез реку, притом Уланский полк пришлось послать в Казимерж, где он перешел на правый берег и соединился с нами лишь три дня спустя.

78

ГЛАВА 5

От Гуры до отъезда из Пулавы

Итак, избавившись от тревог и совершенно успокоившись как насчет мнимого нападения, так и намерений вражеского войска, бывшего впереди нас (ген. Моравский со своей артиллерией отступил, чтобы освободить нам дорогу), я перевела дух и смогла, наконец, вкусить недолгий отдых, тот душевный покой, в коем я столь нуждалась и коему предалась с еще большим наслаждением под влиянием близости Пулавы, где жила особа37, с которой около шести лет я была связана живой и взаимной дружбой. С прибытием в Гуру ничто не переменилось для меня после десяти дней волнений, тревог, страданий, сожалений, неуверенности в будущности, которая казалась мне уже прошедшею, ничто не могло улучшить ни моего положения, ни положения моего мужа и сына. Нам все еще недоставало самых необходимых для жизни вещей. Переправа чрез Вислу еще не закончилась, и мы могли по-прежнему опасаться каких-либо помех. Даже то минутное удовлетворение, которое я должна буду испытать, переправляясь чрез реку, вовсе не казалось мне чем-то несомненным, и однако же, я предалась отдыху. Вечером наше несчастное общество собралось у меня. Собрание было шумное, мы были почти веселы, и я была в состоянии улыбаться некоторым сценам, которые наше ненадежное положение делало порой весьма забавными.

Но мысленно я уносилась в Пулавы. Я пошла на берег Вислы. Последние ясные дни, полная оттепель, по-весеннему теплая погода, лучи солнца, отражающиеся в водах реки, зрелище все еще прекрасной природы, столь сильно отличающееся от вида нашего несчастного войска, Пулавский замок при свете угасающего дня, воспоминания, сожаления, мысль о теперешнем положении и мрачные предчувствия волновали мне душу. Разные чувства владели мной. Взгляд мой остановился на противоположном берегу, и я залилась слезами. В первый раз со вниманием взглянув на то место, куда еще недавно я приезжала, когда вздумается, поглощенная своими мыслями, возвращалась я в свое жалкое убежище.

Особа, которую на другой день я должна была увидать в Пулавах и к которой питала истинную привязанность, в тот момент внушала мне какое-то беспокойство, и впервые недоверие примешивалось к дружескому чувству, соединявшему меня с нею. Дочь старой княгини (Чарторижской), коей ненависть к России была неукротима, сестра князя Адама, сама мать пятерых сыновей, кои все бросились в революцию, к тому же истинная полька, от самого рождения окруженная партией, которую называли патриотическою, разве не могла она, при всей своей умеренности, дать увлечь себя своим соотечественникам и, особенно, подпасть под влияние своей матери? Кроме того, тогда казалось, что революция, начавшись резнею и ужасами, достойными варварских веков, стала принимать более серьезный оборот. Они могли надеяться на успех, и самые дерзкие уже предвидели его, могли опираться на дух времени, и эпоха, казалось, в некотором роде благоприятствовала им. Ложные предположения, основанные на ложных суждениях, заставляли их верить в возможность иностранной поддержки, а сугубая набожность ожидала помощи Свыше в том, что с упрямством называли славным делом, народным делом, благороднейшим делом. Таков был в тот момент дух, господствовавший в Польше, по крайней мере среди знати и в армии.

79

Графиня Софья Замойская

И снова повторю, что хотя мне всегда казалось, что гр. Замойская умеренна, рассудительна, благоразумна, привязана к своему краю и признательна за сделанное ему добро, желая видеть его еще более счастливым и с терпением перенося злоупотребления, что случались и повсюду неизбежны, но я, однако, думала, что нынешние события могли оказать на нее неотразимое влияние, под которым тогда находились все ее семейство и почти весь край. Такая перемена должна была разорвать узы дружбы, и сама я почти не надеялась на радушный прием, который находила у нее в более счастливые времена. Каково же было мое удивление, когда, предаваясь своим грустным размышлениям, я получила письмо от графини. Она только что узнала, что я нахожусь среди несчастных спутников Великого Князя, и поспешила написать ко мне. Помещаю здесь это столь любезное письмо, последнее доказательство до той поры неизменной доброжелательности графини ко мне. Пусть прочтут его и да будет мне позволено засвидетельствовать здесь чувства признательности и любви, которые она мне внушала.

Письмо гр. Замойской

“О, моя милая, любезная княгиня, мне говорят, что вы недалеко от нас, а я не могу ехать к вам! Пишу к вам, лежа в постели. После нескольких дней нравственных мук, ужасных тревог, страданий и тоски силы совершенно оставили меня.

80

Я больна и едва вижу, что пишу. Прошу вас дать мне весточку о себе. Нуждаетесь ли вы в чем, могу ли я быть вам полезною, располагайте мною, вы меня очень обяжете. О, кто бы мог сказать неделю тому назад, когда я отвечала на последнее ваше письмо, что я возьмусь за перо при таких обстоятельствах! На сердце у меня тоска и тревога, уверяю вас. Обнимаю вас, любезная княгиня, с прежним дружеским чувством. Да хранит вас благое Провидение! Напомните обо мне князю и позвольте поцеловать Евгения. Известите меня о здоровье княгини Лович, я очень о ней тревожусь и терзаюсь тем, что ни к чему не пригодна, будучи нездорова, к тому же вчера я подвернула ногу и не могу ходить. Любезная княгиня, скажите, могу ль я быть вам полезною, я была бы этим счастлива”.

Могла ли бы я описать приятное чувство, которое испытывала тогда? Это письмо, обнаруживая, что у меня есть еще друзья в краю, который я покидала столь неожиданно и который, вероятно, никогда более не увижу, теперь дало новое направление моим мыслям и привело меня в столь хорошее настроение на весь остаток вечера, что я смогла, наконец, вкусить сладость сна. То было в первый раз после нашего оставления Варшавы, т. е. за десять дней. Я ответила графине и поручила полковнику Турно, адъютанту Великого Князя, доставить мое письмо, как он доставил мне и письмо графини.

Поскольку войско потратило два дня на переправу чрез Вислу, так как в нашем распоряжении было только шесть или семь лодок, то мы попали в Пулавы лишь 26 ноября/8 декабря (в среду). Воспользовавшись первым паромом и зная, что Великий Князь должен остановиться в Пулавах, я опередила прочие экипажи, переехала в сопровождении адъютантов Турно и Киля38 и вместе с сыном отправилась в замок. Было 8 ½ часов утра, графиня спала, но ее разбудили. Я нашла ее в постели, больную, падшую духом. Я бросилась ей на шею, она обняла меня, рыдая, и выказала мне трогательные знаки любви. Понятно, что разговор наш был очень печален. Мой рассказ про резню в варшавскую ночь и про все ужасы, последовавшие за восстанием, заставил ее содрогнуться. Она много плакала и, казалось, предвидела несчастия, угрожавшие ее отечеству. Не знаю, были ль ей уже известны образ действий ее брата (кн. Адама Ч<арторижского>) и поступки ее сыновей... У нее вырвалось восклицание: “Боже мой, Боже! Почему окруженье Великого Князя было так дурно?” Мы много говорили о Его Императорском Высочестве и о княгине. Я объявила ей, что они намереваются посетить ее. Я провела с графинею около двух часов. Она предложила мне все, в чем я могла иметь нужду, и даже деньги, умоляя взять в дорогу 200 или 300 червонцев. Но я упорно отказывалась и приняла лишь кое-какие необходимые предметы туалета (чепец, шемизетку, перчатки, зубную щетку, а для Евгения ночную рубашку маленькой графини Элизы).

Пробило десять часов, и доложили о прибытии Великого Князя. Я удалилась с тоскою в сердце. Графиня благословила меня в последний раз, как делала это обыкновенно, она относилась ко мне, как к дочери. Выходя из спальни, я встретила принцессу Марию Вюртембергскую39, сестру графини, которую увидала впервые в жизни. Я была очень взволнована и не имела времени познакомиться с нею, я только сказала: “Боже мой, принцесса, в какой ужасный момент я вам представляюсь”, — и сделав глубокий реверанс, я вышла. Визит Великого Князя был недолгим. Видя переживания графини, он изволил произнести несколько утешительных слов о поведении ее сына Владислава, сказав, что предпо-

81

чел бы по-прежнему видеть его при должности, как и двух прочих адъютантов-поляков. Он предложил графине все возможные утешения, в коих нуждалось материнское сердце. Великий Князь посетил также старую княгиню. Их свидание не было приятным, и спустя четверть часа конвой получил приказание ехать. Забывая долг гостеприимства и не проявляя должного уважения к особе Августейшего гостя, явившегося отдать ей последний визит, княгиня приняла его со словами: “Итак, Ваше Высочество, я говорила вам, что отомщу за себя, и сдержала слово!” Само собой разумеется, что после этого их встреча не могла длиться долго.

Кто бы мог сказать в тот момент, когда я входила в комнату графини, где нашла ее погруженной в печаль, плачущей об ужасном происшествии, которое предвещало столько бедствий ее стране, кто бы мог сказать, что месяц спустя эта же особа, чья обворожительная прелесть очаровывала всех и покоряла сердца, будет заодно со своими сыновьями-мятежниками!.. Я умолкаю, потому что страшусь бросить хулу на существо, которое так любила. Я хотела бы лучше накинуть вуаль на эти грустные обстоятельства, принуждавшие меня разорвать узы, которые были мне дороги и казались столь прочными. Итак, мои предчувствия не совсем обманули меня. И как отдаваться отныне живой привязанности к тому, кто объявляет себя врагом моего Государя и моего Отечества? Но притом, как разрушить узы, питавшие душу? Что-то всегда остается, и коль скоро их удается разорвать, то это лишь дань, которую платишь долгу, остальное же неизгладимо. Ибо и самые сожаления либо хула есть отголосок первого чувства, наполнявшего сердце.

ГЛАВА 6

От Конской Воли до Влодавы

По прибытии в Пулавы, Великий Князь имел сначала намеренье провести там два дня, чтобы дать отдых своему изнуренному войску. Но получив то ли правдивое, то ли ложное известие о планах польского войска, он покинул замок и решил остановиться в Коньско-Воле, в десяти верстах от Пулавы. Было великолепное утро, сияло солнце, и на сей раз я садилась в карету с чувством более приятным. Мой визит к графине, удачная переправа чрез реку, прекрасная погода — все это оживило меня. Но увы, такое ощущенье длилось недолго. Едва миновав несколько саженей, я спросила у адъютанта Безобразова, ехавшего верхом рядом с моею каретою, нет ли каких новостей. Он отвечал уклончиво, что, мол, есть, но не весьма удовлетворительные. “Что это значит?” — спросила я. “О, эту новость не следует говорить дамам. — Стало быть, это весьма печально?” Помолчав минуту, он сказал: “Великому Князю только что дали знать, что завтра поутру на нас собирается напасть отряд в двадцать тысяч человек.” Посудите, как сразили меня его слова! Я не сумела бы описать своего отчаянья. Я хотела поговорить с Безобразовым об этом печальном предмете, но так была расстроена, что едва слышала его.

Скоро мы прибыли в назначенное место. Я вышла из кареты, думая уже только о завтрашнем дне и о последней исповеди. Сраженье с польским войском казалось мне невозможным. Наше войско было столь невелико, к тому же изнурено и нуждалось во всем. Лошади порой не имели корму. Люди были измучены.

82

Неприятель имел в четыре раза больше артиллерии, да и войско его выходило из казарм со свежими силами. Я не видела для нас другого исхода, кроме как попасть в руки мятежников, и хотя не отличаюсь спартанскою храбростью, я решилась, однако же, искать смерти, нежели становиться пленницей. Мой восьмилетний сын дал мне замечательный для своего возраста ответ. Я спросила, что он предпочитает: умереть, ежели завтра на нас нападут, или же сделаться пленником поляков. “Лучше умереть,” — ответил он. Одним словом, что касается меня, то я пребывала в унынии, как никогда прежде.

Покуда мой муж, вместе с озабоченным штабом, обсуждали с Великим Князем важный вопрос завтрашнего дня, я вошла с сыном и моими людьми в обширную комнату, простую, но чистую, коей всю мебель составляли неказистый стол и стул, стоявшие посередине. Поглощенная самыми тяжкими мыслями, я чувствовала, что силы оставляют меня, и в изнеможении опустилась на стул. Адъютант Нащокин вошел ко мне, и не трудно понять, каков был предмет моих вопросов. Он старался по возможности успокоить меня, говорил, что во всяком случае наше войско еще сумело бы драться, и пытался меня уверить, что в случае нападения мы могли бы отлично защищаться, воспользовавшись как прикрытием всеми нашими экипажами, и таким образом могли бы еще долго продержаться. Но я принимала все сие за сказки, которые Нащокин считал подобающим рассказывать женщине, и нисколько не успокоилась. Он вышел. Я была без сил и задремала, как вдруг пробудилась от стука двери, которую быстро открыл полковник Киль. Он нес мне обед и держал две тарелки с рисом и пирожками, которые взял в буфетной Великого Князя. Он остолбенел, пораженный крайнею моею бледностью и подавленным видом, и едва не выронил тарелки. Ныне, когда пишу, я воображаю, сколь, должно быть, забавною была эта сцена и какую выгоду извлек бы из нее хороший художник. Но тогда мои горестные чувства не оставляли места шуткам. Киль заклинал меня не волноваться прежде времени и поспешил сказать, что над нами насмехаются, что никто и не помышляет нападать на нас, что они сеют ложные слухи для потехи, чтобы нас помучить. Но все это не заставило меня отказаться от моих страхов и решиться принять пищу: я накормила сына и людей, сама же есть не стала.

День прошел в беспрестанных хождениях взад и вперед. К вечеру кочевое общество явилось ко мне, чтобы по возможности развлечь и позабавить меня. Поскольку я ничего не ела уже почти сутки, то чувствовала себя ослабевшею. Эти господа раздобыли для меня чашечку кофею, который я охотно проглотила, хотя он был весьма плох. Мы устроились, словно дикари, прямо на полу, на соломе, в комнате, освещенной свечой, воткнутой в бутылку. Разговор был общий, о предметах, далеких от печальных сцен, коих мы были актерами, — таким образом старались мы забыть настоящее. В 11 часов все разошлись. Я легла на соломе, муж же мой отправился на созванный ген. Курутою военный совет о нашем завтрашнем походе. Вернувшись, он объявил мне, что отказавшись от плана выходить на Брест-Литовскую дорогу, мы направимся на Любартовскую, чтобы скорее выйти к русской границе, перейдя ее у Влодавы. Это немного успокоило меня. В 5 часов утра экипажи были поданы, и мы тронулись в путь (27 ноября/9 декабря).

После довольно утомительного дня мы прибыли на ночлег в Любартов, великолепный замок, принадлежащий гр. Малаховской. Там впервые после остав-

83

ления Варшавы увидали мы темно-красные шапки (конфедератки), что носили обитатели местечка, начиная с самого владельца замка, молодого еще человека, супруга женщины старше его годами. И тот был столь неучтив, если не сказать дерзок, что явился в этаком виде пред глаза Великого Князя. Таковая встреча вызвала неудовольствие Его Императорского Высочества, и сколь ни настоятельны были просьбы хозяев замка согласиться на роскошный обед, что был для него приготовлен, Августейший гость отказался, не выпил даже чашки кофею, который графиня сварила своими руками, а воспользовался услугами своего повара и своих людей.

Графиня Малаховская, нанеся визит кн. Лович, поспешила явиться и в мою комнату, и хотя видела меня в первый раз, но была в высшей степени учтива и любезна и оказала мне прекрасный прием, выставив всю роскошь своей буфетной: украшенные гербами столовое серебро и позолоченный фарфор. Спустя час я отдала ей визит и нашла ее в великолепной гостиной, освещенной прекрасными канделябрами, в обществе обитателей замка и кое-кого из наших, чье запачканное платье, расстроенные лица и грустное настроение особенно выделялись в столь блестящей обстановке. Гр. Малаховская отличная хозяйка, в обхождении льстива до пошлости, умеет держать себя и вести беседу, много путешествовала. Она, говорят, ветренна и капризна, а г-н Т. утверждал, будто она, рассердившись, может и пинка дать. Муж ее, молодой красивый человек, проникнутый университетским духом, безрассудно бросился в революцию. Обитатели замка имели более или менее подозрительные физиономии, да и настроение всего местечка не казалось лучше.

Мы расположились ночевать в замке: Великий Князь, мой муж, Евгений, наша свита, я, а также небольшое число наших. Прочие отправились спать в сарай. Наши солдаты всю ночь ходили дозором вокруг нас. В 6 часов утра мы без сожаления покинули красивый замок. Хотя с нами обошлись очень хорошо, но под видимостью радушного приема всякий из нас мог легко видеть чувства противоположные. (После я узнала, что Малаховский, подняв оружие против Государя, был взят в плен, а его замок разграблен).

28 ноября/10 декабря мы прибыли в Хвороститы. Там нас ожидала совсем другая встреча, и различие со вчерашнею было огромное. То был уже не роскошный замок, а сельский домик средней руки, опрятный, стоявший в мало живописном месте, но имевший достаток, с добрыми, действительно гостеприимными людьми, принявшими нас с тем добродушием, что дорого во всякое время, но было вдвойне дороже в наших злополучных обстоятельствах. Семейство Слубовских встретило нас с распростертыми объятиями, угостило весь штаб и снабдило провизией в дорогу. Дом был небольшой. Великий Князь приказал отвести мне одну из комнат, предназначенных для него, и я довольно покойно провела там ночь, тогда как мой муж совместно с г-ном З. занимался возле меня составлением рапортов. Обыкновенно именно таким образом оправлялся он от дневной усталости.

29 ноября/11 декабря. На другой день мы добрались до Ушимова. Расположившись в скверной избе, я отправилась к княгине и нашла ее довольно хорошо устроенной в больших, но холодных комнатах. Мы долго говорили о грустном и вечном предмете, что всех нас занимал. Она сказала, между прочим, сколь сожалела, что Великий Князь не исполнил своего намерения оставить службу.

84

От скольких огорчений он бы уберегся! Но он очень желал получить несчастный знак отличия (награду за 30 лет службы) и упорно ожидал его. Незадолго до восстания награда, наконец, прибыла. Великий Князь принес ее княгине и сказал: “Вот, любезный друг, отдаю тебе 30 лет моей службы.” Княгиня, будто пораженная мрачным предчувствием, залилась слезами, сопоставляя столь роковой 1830 год и 30 лет службы Великого Князя. Рыдая, приколола она сей знак себе на грудь и с той поры всегда носила его в медальоне. Великий Князь утешал ее, утирал ее слезы, даже подшучивал над ее ребяческими страхами, но ничто не могло развлечь ее. Рассказывая мне об этом, она снова плакала и, указывая на грудь, говорила: “Он здесь, здесь.”

Ничего примечательного не случилось за три дня нашего похода, приближавшего нас к границе, но зато мирные обитатели селений принимали нас везде радушно, сожалели о нас и бросались в ноги Великому Князю, прося не покидать их, остаться с ними. Многое пришлось нам претерпеть на пути от Любартова до Влодавы. Ужасные, почти непроезжие дороги, размытая глина, болота, леса. Непостижимо, каким образом наша артиллерия смогла пройти там, где ездили лишь крестьянские телеги. Мы проезжали через отвратительные жидовские местечки, и приближаясь к границам России, наши сердца даже не могли надеяться на лучшее, ибо нас позаботились убедить, что во время нашего похода в С.-Петербурге вспыхнул мятеж и что Москва охвачена волнениями! Порою мы падали духом. Изгнанные из Варшавы ужасным злодейством, пересекая край, ставший враждебным, под угрозою всей его вооруженной силы, ежели мы продвигались вперед только для того, чтобы встретить такое же бедствие у себя, то что тогда оставалось нам делать? Но Господь смиловался, наконец, над нами. Приближаясь ко Влодаве, нашей границе, мы встретили г-на Рота, начальника уездной полиции, который ехал навстречу Великому Князю с наилучшими вестями из России. То были первые, что пролили немного бальзаму на наши израненные сердца: нам нужно было перевести дух. Наконец-то мы достигли последней точки Царства Польского. Буг был перед нами, и на другой день мы должны были переправиться на тот берег. Великий Князь приказал всему войску сделать привал, и мы провели ночь во Влодаве (30 ноября/12 декабря). Там мы увидали первый снег, и с той поры зима, что явилась приветствовать нас на границе Отечества, начала входить в свои права.

ГЛАВА 7

От Влодавы до отхода к Бресту

Я поместилась в домике, коего одна половина, состоявшая из двух довольно чистых комнат с лавками и прочею мебелью простого дерева, служила пристанищем для нас, в другой же половине жила хозяйка-жидовка. Прежде всего добрая женщина пожелала подкрепить меня и весьма любезно принесла мне тарелку мяса с кислой капустой. На вид кушанье казалось очень вкусно, но попробовав, я едва не отдала Богу душу, так как оно было на свином сале. Не могу выразить моего отвращения к свинине, и невозможно себе вообразить выражение моего лица, когда я проглотила ложку этого еврейского блюда. Но прочие, в отличие от меня, ели охотно и были менее привередливы. Благодаря неистощимой доброте

85

Великого Князя и княгини, мне подали кушанье с их стола. Они изволили никогда не забывать обо мне и делили со мною свою пищу и кров. Не по милости ли Господа разделяла я с ними их несчастие?

Дворец гр. Замойского в Варшаве

Все наше общество кое-как устроилось и собралось у нас, чтобы спокойно провести вечер. Но покой, на который мы надеялись, был нарушен появлением кн. Любецкого, министра финансов Царства Польского, того самого, кто, исполнив в Бельведере в ночь варшавского восстания одну из ролей, назначенных правительством демагогов, ныне был облечен полномочиями депутата от польской нации к Государю. Ради остатка почтения к несчастному Великому Князю, а скорее из боязни его гнева, если он когда-нибудь вновь обретет свои права, депутаты не посмели отправиться к Государю, не побывав у Великого Князя. Таким образом кн. Любецкий, проехавший, чтобы найти нас, через всю глину и все болота Царства Польского, настиг нас во Влодаве и вечером был принят. Его сопровождали гр. Езерский, господа Ленский, Тик и Буге, родом француз, уже несколько лет состоявший на польской службе. Любецкий осмелился предлагать возвращение Польше ее бывших провинций. Совещание между Великим Князем, Любецким и Езерским длилось долго, прочие делегаты дожидались на улице. Наши господа, увидав, что их прежние товарищи дрожат от холода, пришли ко мне и просили их приютить. Хотя мне неприятно было снова встретиться с мятежника-

86

ми, я, однако, согласилась пустить их в комнату, которую занимала. Вошли Ленский и Тик. Было поздно, горели две свечи. Ленский, которого я знала, подошел ко мне со смущенным видом. Я приняла его сухо, что еще больше смутило его, несколько времени он только вздыхал, не смея начать разговор. Возможно, он прочитал на моем лице неприязненное чувство, которое внушало мне его присутствие. Что касается Тика, то его я увидала в первый раз и нашла на его физиономии выражение дерзости. Он сообщил нам некоторые подробности про Варшаву. Он, казалось, был убежден, что Польша навсегда освободилась от присяги на верность Государю и что нам даже придется признать ее законы. А тот же Ленский, не имевший наглого вида своего товарища, на вопрос одного из наших, спросившего, что же они намереваются делать в С.-Петербурге, отвечал: “Мы собираемся вести переговоры.” Вести переговоры! Мятежники, подвластные Государю, бунтовщики, убийцы, предатели собирались вести переговоры со своим Царем, могущественным Самодержцем, могшим их уничтожить! Глупость, неразлучная спутница надменных поляков, и на сей раз влекла эту неблагодарную и буйную нацию к печальной развязке, коей история Польши являет слишком много примеров. Кн. Любецкий вез письма диктатора к Его Величеству и выехал после полуночи, тая в себе безумную надежду на уступку бывших польских провинций и умоляя Великого Князя поддержать его своим посредничеством пред Государем.

Покуда длилось совещание, я принялась писать письма в Россию, а также в Варшаву. Адъютант Турно, возвращавшийся туда, предложил мне заняться моими делами, чем я и воспользовалась, чтобы известить о себе одну из моих родственниц, находившуюся в Варшаве (графиню Фредро40), и чтобы передать несколько распоряжений моим людям, оставшимся в доме, коль скоро было еще возможно взять там кое-что и прислать нам, так как мы нуждались во всем. Здесь следует сказать несколько слов о Турно. Адъютант Великого Князя, много лет сопровождавший его во всех путешествиях, неразлучный со своим шефом, Турно в момент восстания, вспыхнувшего в Варшаве, исполнил свой долг как честный и верный подданный. В ту страшную ночь и три следующих дня Турно не покидал своего поста, усердно исполняя все повеления Великого Князя и выказывая расторопность, равно как и очевидную преданность. В Вержбне Великий Князь, довольный им, сказал мне, шлепнув его по лбу: “Я всегда говорил, что Турно славный малый, этот исполнит свой долг”. Я же подумала про себя, что, верно, ошибалась, так как никогда не доверяла этому человеку, он даже внушал мне нечто враждебное, чего я не могла объяснить, но что было сильнее меня. Турно проделал весь наш путь верхом, как и все разделяя наши тяготы и, казалось, нимало не надеясь увидать его окончание раньше нас. Признаться, столь прекрасное поведение удивляло меня, потому что Турно был мне известен как истинный патриот, так их называли тогда в Польше. Я знала, что он не только не был привязан к Великому Князю, но принадлежал к фрондерам, к недовольным и даже не трудился скрывать свои чувства, совершенно противные тем, которые полагал видеть в нем Великий Князь. Но ко всеобщему удивлению, в этих новых обстоятельствах он проявил себя как самый верный подданный.

Однако с приближением к нашим границам, естество Турно стало брать верх, и он дал понять товарищам, что полагает своим долгом сопровождать Великого Князя, покуда тот будет на польской земле. Это пробудило подозрения на

87

его счет. Наконец, прибыв во Влодаву, он признался своему несчастному шефу, что чувствует себя истинным поляком, что неотразимое очарование мятежной родины зовет его и что он просит того, кто так рассчитывал на его помощь, отпустить его. Таковое признание огорчило Великого Князя, но не желая удерживать своего адъютанта против воли, он отпустил его. Прощаясь с Великим Князем и княгинею, Турно снял султан с треуголки (так как польские офицеры революционных войск не носили оных) и отдал его Великому Князю, сказав при этом, “что он надеется вернуться за ним когда-нибудь.” Он возвратился в Варшаву, действовал заодно с мятежниками, командовал отрядом, сражался с нами, а по взятии Варшавы был схвачен, как и многие другие, приведен пленником в Россию и в настоящий момент томится в глуши Пермской губернии. Что касается меня, то я признательна ему, так как он облегчил моим людям способы доставить нам из Варшавы вещи, в которых мы более всего нуждались.

Итак, пересекая границы Царства Польского, Великий Князь испытал новое огорчение, он расстался с одним из самых давних своих адъютантов, которого любил, к которому питал доверие и который в награду за милости покинул его, когда он оказался в несчастии. Все эти обстоятельства заставляли кровоточить его душевные раны, и покидая край, который в продолжение 16 лет он считал своею родиной, он разрывал узы всякого роду!

1/13 декабря мы на плотах переправились чрез Буг, и печаль наша рассеялась. Мысль о том, что мы наконец-то прикоснемся к родимой земле и оставим за собою злополучный край, смягчила наши горестные чувства, и мы переплыли реку в надежде на более добрую будущность. Покуда войско постепенно переправлялось чрез Буг, я отправилась в отведенную мне квартиру. То были две очень чистые комнаты, которые занимал здешний управляющий: Влодава принадлежала гр. Замойской! Сие обстоятельство произвело во мне еще один переворот. Войдя в первую комнату, где аккуратно расставленная мебель и хозяйственная утварь говорили о некотором достатке, я взглянула на стену, украшенную знакомыми портретами, и заметила отличного сходства портрет графа, гравированный в Лондоне. Вид его вдруг перенес меня в Варшаву, в гостиную голубого дворца, в кабинет графини и в те безмятежные, счастливые времена, когда я проводила столь приятные часы в кругу семейства, которое уже не смотрело на меня как на чужую и принимало меня как свою. Как все переменилось! Члены сего семейства сделались нашими врагами, молодые графы были из первых в революционном правительстве! Замойских называли предателями!.. Но я оставила графиню в Пулавах, терзаемую душевною мукою, больную, оплакивающую ужасное событие, и память о ней, ничуть не ослабевшая от предчувствия скорого разрыва с моей стороны, сделалась еще живее во Влодаве. Если бы там нашелся ее собственный портрет, а не только портрет графа, я купила бы его, а если бы управитель отказал мне, я поступила бы по-военному и взяла бы его как добычу. Я сожалела, что его там не нашлось, и на память о Влодаве унесла оттуда две соломинки, которые храню. Ежели кто стал бы искать символ разрыва в этих надломленных соломинках, тот не ошибся бы: судьбе было угодно, чтобы я никогда больше не видала графиню. Даже наша переписка в будущем все ослабевала бы, словом, мне пришлось навсегда порвать с графиней!..

Вечером собралось все наше общество, нам подали чаю по всем правилам, чего не случалось уже две недели. Гувернер моего сына нашел в доме старую

88

гитару и подыгрывал тем, которые пели мне серенаду, а вернее сказать, старались забыться. Генерал Кол[зак]ов41 рассмешил нас забавною манерою расставания с Польшей: “Прощай, плакучая земля!” — повторял он. Мы провели ночь во Влодаве, в чистых комнатах, но и на сей раз, за неимением лучших постелей, легли прямо на полу, на соломе.

ГЛАВА 8

От отхода <к Бресту> до прибытия в Высоко-Литовск

Итак, отдохнув, мы отправились дальше. Нам оставался еще немалый путь до Брест-Литовска, и нужно было проехать через ужасную местность, следуя правым берегом Буга. Совсем другая природа открывалась нашим глазам, как и иная природа вещей. Позади мы оставили неприятельскую землю, впереди было отечество, но теперь нам предстояло бороться со стихиями. Ночлеги день ото дня становились все хуже. Мы прошли через болота, грязное месиво дорог и пески Царства Польского, но это было лишь слабое подобие того, что ждало нас впереди. Нам предстояло пробираться сквозь кустарник, пересекать наполовину замерзшие речки, наполовину вырубленные леса. Мороз крепчал, на равнине дул жестокий ветер, метель застилала путь. Мы продвигались почти ощупью, лошади падали под тяжестью вьюков и измученные бездорожьем. Войско крайне устало. Но мы были в России, и эта мысль поддерживала нас.

(2/14 декабря). Мы ехали все утро и остановились в Домачеве, скверной деревне, где даже сам Великий Князь поместился в какой-то лачуге с жалким подобием мебели. Мне же досталось жилище, которое безо всякого преувеличения можно было бы назвать погребом для хранения капусты, где мы устроились на полу и опять на соломе. Мужу моему нужно было много заниматься, и вместо кресла ему служил единственный плохой табурет. Стол же он устроил из старой деревянной решетки, положенной на чурбан, покуда Великий Князь не изволил прислать ему свой единственный стол, бывший не намного лучше, за которым он только что отобедал. Никогда еще мне не было так скучно, как в тот день, оставаясь с полудня до 8 часов утра другого дня в тесном помещении, темном, грязном и холодном, пропитанном запахом бочек с капустою и где нам суждено было целый день сидеть на полу, дрожа от стужи, в бездействии, коего несносная скука могла сравниться лишь только с печальными обстоятельствами, жертвою которых мы были. Почти не переменяя позы, продрогшие, старались мы дремать, тогда как мой бедный кн. Александр проводил эту ночь за составлением бумаг.

На другой день, 3/15 декабря, мы ехали столь же ужасными местами и остановились в Медном. Ночлег наш был не лучше, и ежели бы там не нашлось отличного кофею, которым нас подкрепила добрая хозяйка моей квартиры, то мы были бы в столь же жалком положении, что и накануне. Наши мужчины устроились в сарае, где грязь стояла по щиколотку. Погода была отвратительная: снег и пронзительный ветер, и войско, изнуренное усталостью, с большим трудом продвигалось по бездорожью.

Но все наши усилия и муки скоро были вознаграждены, так как покинув Медное 4/16 декабря и сделав почти половину перехода до Брест-Литовска, мы увидали, что навстречу нам во весь опор скачет фельдъегерь Государя (г-н Вем-

89

мер)! То был первый курьер к Великому Князю со дня восстания. Посудите, какова была его и наша радость! Вести из Петербурга! Для нас, недавно еще полагавших, что нам должно отказаться от всякой надежды возвратиться к своим, для нас, уже видевших себя в руках изменников и готовых навсегда расстаться со всем, что было нам дорого! Не стану описывать, сколь приятна была нам эта встреча. Мы окружили фельдъегеря, задавали ему вопросы, рассказывали про несчастное происшествие и про все наши приключения. Великий Князь велел ему ехать верхом рядом с собою и таким образом продолжил путь до Бреста. Веммер сообщил нам, что одушевление, внушаемое Государем, достигло крайней степени, что все предлагали Ему свою жизнь и состояние и просили лишь о сражении с мятежниками. Совершенно успокоившись в отношении Их Величеств, освободившись, наконец, от тяжкого бремени тревог, получив все возможные известия из С.-Петербурга, мы от всего сердца возблагодарили Господа и бодро прибыли в Брест-Литовск (4/16 декабря).

Граф Станислав Замойский

Однако в глубине души я желала, чтобы суровый урок, который мы получили, послужил всем нам; чтобы мир и согласие возвратились как можно скорее. А если, тем не менее, нам доведется попытать счастия в войне и Господь благословит наше оружие, то чтобы слишком легкая победа не возбудила тщеславия нашего воинства и послужила ко благу народов; чтобы Провидение хранило обе страны; чтобы прекрасные намерения Государя увенчались успехом; чтобы дух мятежа и раздора уничтожился под благословенным скипетром нашего Царя. Но

90

увы! Ценою крови пришлось нам заслужить милость, которую просила я у Всевышнего, катастрофа была ужасна, и нас еще ожидали огромные испытания.

Великий Князь не пожелал остановиться в самом Брест-Литовске и поехал двумя верстами дальше на мызу Адамовка, принадлежащую г-ну Немцевичу, племяннику историка-демагога42. Была зима, и я не могла судить об окрестностях, но они не показались мне приятными. Дом же, в котором остановился Его Императорское Высочество, был всего лишь жалкою лачугою со скверною мебелью, к тому же там во множестве стояли вилы, что причиняло княгине большие неудобства. Я поместилась по другую сторону двора в домике, состоявшем из небольшой каморки, где и расположилась с сыном и горничною. Невысокая перегородка отделяла меня от мужа, который находился с прочими беглецами и всею канцелярией в каком-то подобии кухни. Словом, наше жилище было просто старою и грязною конурою, пригодною разве что для крыс. Мы провели там три дня, которые употребили на обзаведение некоторыми нужными вещами. Лишь только появились мы в Брест-Литовске, как жиды накинулись на нас (в числе их назову Розмайера и его жену, известных всем путешественникам, бывавшим в Бресте). Выказывая радость видеть нас в пределах Империи, эти люди снабдили нас предметами первой необходимости, что привело нас в приятное душевное состояние, коего мы давно уже не испытывали. Своеобразные лица и суетливость жидов весьма нас потешали. Самым забавным из всех был торговец перьями, коего невразумительная речь очень смешила моего мальчика.

Добрый капитан-исправник Рот раздобыл мне приличную мебель и приложил все старания, чтобы быть нам полезным. Не только из одной признательности за услуги, которые оказал он мне в этих обстоятельствах, берусь я говорить про доброту этого человека, он известен многим, и все отдают ему справедливость. Преданный Царю, верный долгу, он добр по природе своей, честен, деятелен, надежен и безупречно исполняет свою службу.

Пребывание в Брест-Литовске улучшило наше настроение, хотя мы были по-прежнему плохо устроены, спали без удобств и очень плохо одеты, но зато вдали от предателей, находясь в пределах отечества, мы могли перевести дух. Признаюсь, хоть я и женщина, что уверенность быть рано или поздно решительным образом отмщенною позволяла мне, да и прочим, вкушать какой-то душевный покой посреди беспорядочной жизни, что мы вели. Крик стоял такой, что трудно вообразить. Мы теснились в двух комнатках, и хождение взад и вперед продолжалось бесконечно. Ночью к нам входили солдаты, стучали в дверь, спрашивали одного, искали другого — точно как в обозе! Вдруг заглядывает кирасир и говорит: “Извините, сударыня, где тут наши ординарцы стоят? Не здесь ли генерал, не здесь ли полковник?” Поутру приходили голодные: “Будьте добры, нет ли чего поесть?” Мой муж все называл меня маркитанткою главной квартиры. У нас тогда было неплохо со съестными припасами, но посуды недоставало, и наш утренний чай, вскипяченный в кастрюльке, разливался по стаканам и помешивался гусиным пером. Мясо часто резали перочинным ножиком и на нем же жгли на свече пахучую смолку, которою нас снабдили жиды. Словом, мы были не только втянуты в войну, но терпели нужду во всем, потому что каждый пустился в дорогу, в чем был на улице, в спектакле либо в другом месте. Однако, мы благословляли Господа, что спим на соломе, а не остались пленниками в Варшаве.

91

Покуда я старалась забываться сном, хотя и беспокойным, кн. Александр и г-н З. проводили ночи за составлением бумаг. В канцелярии было всего 2—3 писаря, а дела очень много. Нежданный приезд кое-кого из наших, бывших пленниками в Варшаве, доставил нам новую радость. Мы были приятно удивлены увидать семейство Левицких, отпущенных стараниями генерала Хлопицкого. Возвратились и некоторые служащие различных ведомств. Канцелярия понемногу пополнялась, и у моего мужа появилось несколько писарей. За время краткого пребывания в Бресте (4 дня) мы повидали много разных лиц: прежде всего, городские власти, затем польских офицеров, возвращавшихся в Польшу. Граф Бнинский явился выразить свое почтение Великому Князю, но не был принят: по возвращении своем в Варшаву он стал на сторону мятежников и погиб.

В Бресте мы встретили и графа Замойского, президента сената и супруга графини Софьи. Он почти целый день провел с Великим Князем и дважды побывал у меня. Можно себе представить предмет нашего разговора. Граф поведал мне, каким образом он спасся в ночь восстания. Возвращаясь из деревни, чтобы по обыкновению провести зиму в Варшаве, он остановился перекусить на последней станции, покуда переменяли лошадей. Тут является станционный смотритель и говорит ему: “Ваше сиятельство, вам сегодня не доехать. — Отчего же? — Вы не можете ехать. — Что же может мне помешать? — В Варшаве революция. — Какая революция, вы, я полагаю, с ума сошли. — Да, революция. — А я говорю, вы сошли с ума или несете вздор, подавайте лошадей, да поживее. — Воля ваша, но вы увидите.” После чего граф отправился, но по пути слышал те же вести. Приближаясь к столице, он заметил какое-то движение, увидал отдельных солдат. Подъехав еще ближе, он встретил, наконец, гвардейцев Великого Князя, который, узнав о приезде гр. Замойского и понимая, сколь ненавидим тот мятежною партией, послал сказать, чтобы он не ехал дальше. После чего Замойский, точно громом пораженный, убедившись в несчастии, в коем желал бы сомневаться, в отчаянии повернул назад и в намерении направиться в Петербург постарался доехать до границы. Он добрался туда лишь благодаря переодеванию. Вот каким образом мы застали его в Брест-Литовске. Он был печален и все повторял свои сожаления, что живет слишком долго. Он расспрашивал меня о подробностях кровавой ночи, и все, что я ему сообщала, было для него словно нож в сердце. Мы беседовали долго, потом за ним пришли от Великого Князя и позвали к обеду. После он вернулся в мою каморку, и разговор возобновился. Я сообщила ему новости о графине, которую недавно видела в Пулавах, и о его меньшой дочери. Покуда граф хлопотал о паспорте в Петербург и о верховом с почтовой станции в качестве проводника, от Государя прибыл фельдъегерь с приказом графу явиться к Его Величеству. Он тотчас уехал вслед за фельдъегерем.

(7/19 декабря). Нам оставалось провести последний вечер в скверной Адамовке. В 9 часов вечера княгиня прислала за мною. В тот день выпало много снегу, и трудно было идти через двор. Я подумала, что не стоит ради столь малого расстояния запрягать лошадей, и хотела надеть пару подбитых мехом сапог, которые только что купил гувернер моего сына. Я их примерила, но идти не смогла. После оживленных прений я согласилась, чтобы меня отнесли на руках, как вдруг мы увидали у моих дверей повозку с сеном, запряженную одной лошадью. Недолго думая, я уселась, а г-н Безобразов и гувернер моего сына взялись за вожжи. Покуда меня везли таким манером ко дверям княгини, хозяин повозки,

92

жид, не видя нас в потемках, принялся кричать: “Воры!” Я вошла к княгине, оставив обоих провожатых улаживаться с жидом, который успокоился лишь после долгих объяснений. Княгиня была одна. Я рассказала ей про свое приключение с повозкою, что немного ее развлекло. Мы выпили чаю. Вскоре Великий Князь, приняв у себя австрийского офицера Бланши, вошел к нам. Он был не в духе и, казалось, взволнован. После 11 часов я удалилась. Княгиня беспокоилась, каким образом перейду я двор, она сама укутала меня и дала в провожатые своего камердинера. Я добралась до своего жилища, по колено увязая в снегу.

(8/20 декабря). На другое утро наш поезд тронулся в путь. Но так как нам оставалось всего 40 верст до Высоко-Литовска, то войско разделилось, а часть экипажей запрягли почтовыми лошадьми. Тут, как и в других случаях, Великий Князь дал мне еще одно доказательство своей совершенно отеческой доброты, приказав, чтоб его собственный кучер позаботился о моих лошадях и чтобы мою карету запрягли почтовыми. Он задержался с отъездом, покуда все не было исполнено, и велел поместить мой экипаж меж своим и княгининым.

ГЛАВА 9

Пребывание в Высоко-Литовске

Итак, 8/20 декабря мы прибыли в Высоко-Литовск, великолепный замок, принадлежащий кн. Павлу Сапеге43. Владелец был тогда в Вильне. На сей раз мы все были хорошо устроены. Мне досталась красивая, хорошо обставленная комната, а мой муж смог наладить работу канцелярии, служащие которой прибывали с каждым днем. Удобные и красивые комнаты, аромат цветов, украшавших столовую, библиотека, картины, вид довольства и благополучия привели нас в восторг, а поскольку в продолжение трех недель мы жили только в лачугах, хижинах, сараях или погребах, то ныне полагали себя устроенными по-царски. Каждый поместился более или менее удобно. Обогревшись и отдохнув, мы собрались вечером у меня. Я снова завела со спутниками по несчастию разговор про печальное состояние дел в Варшаве, про то, что не имею вестей из дому, тогда как многие уже получили часть своих вещей и к ним вернулись их люди. Я беспокоилась о тех, кого там оставила. Вдруг прибегает мой сын и объявляет, что приехал камердинер моего мужа. Не стану описывать, что испытала я при этой приятной неожиданности. Надо было три недели быть, как мы, лишенными всего, подвергаться холоду и нужде, надо было спать, словно дикари, на соломе, оставаться без самого необходимого для содержания себя в чистоте, есть из одной тарелки, чтобы понять нашу радость при появлении этого славного человека, который приехал в коляске, нагруженной вещами!

Здесь самое место рассказать про этого превосходного слугу и засвидетельствовать ему нашу благодарность. Оставаясь в доме с той минуты, когда утром 18/30 ноября я покинула его и поехала в Бельведер, напрасно прождав три дня и теряя всякую надежду снова нас увидать, этот достойный человек (Томас Скальский, поляк, три года служивший у нас камердинером и буфетчиком) хлопотал только лишь о том, как сохранить наше имущество. Не имея ключа от шкатулки моего мужа, он взломал замок, взял находившиеся там деньги, а также бумаги князя и отнес все в надежное место, т. е. к одному из своих братьев, пова-

93

ру, который жил в отдаленной небольшой улице. Затем он вернулся и не покидал дом, покуда не смог передать его под охрану властей. Грабители пытались туда проникнуть, но он накрепко запер ворота, и две их попытки не удались. Третья попытка была более успешна, и вопреки усилиям славного Томаса, они увели из конюшни всех лошадей, а также экипажи. Но движимое имущество стараниями верного слуги было опечатано и передано под надзор полиции, а серебро положено в банк.

По прошествии трех недель он получил, наконец, паспорт для выезда из страны и разрешение отлучиться на несколько дней, чтобы привезти нам то, в чем мы более всего нуждались. Он догнал нас в Высоко-Литовске, привезя с собою деньги из шкатулки князя, которые хранились у его брата-повара. Разумеется, часть этих денег была дана ему в вознаграждение, равно и позволение взять для жены кое-что из моего платья, оставшегося в Варшаве. Это была очень малая доля того, что мы намеревались для него сделать, ежели когда-нибудь обретем прежнее благополучие. Почти в то же самое время княгиня Лович получила от Ее Императорского Величества множество вещей, часть которых соизволила отдать мне взамен тех, что я предложила ей из моих. Приведя себя в порядок и переодевшись в свежее платье, мы принуждены были снова расстаться с добрым Томасом, более озабоченные тем, чтобы славный человек не сделался жертвою своего усердия, чем сохранением нашей собственности. Мы снабдили его полномочиями и нужными бумагами для устройства дел по дому как он сам рассудит. Он воспользовался оными только к нашей выгоде и среди ужасов войны, мятежа и анархии сохранял неколебимую верность, хотя подвергался преследованиям соотечественников, был даже два дня под арестом, называем шпионом и якобы служащим русскому делу.

Когда он появился у нас, его, конечно же, забросали вопросами. Он рассказал про Варшаву подробности, которые представляли большой для нас интерес. Самая суть революции была необъяснима: воодушевление или, лучше сказать, неистовство достигло крайней степени, поляки, словно безумные, кричали, что более не потерпят присутствия ни одного русского в Варшаве, но при том хотели, чтобы Великий Князь оказал им честь и возвратился, но только как частное лицо. Они все еще полагали себя под властью Государя, их официальные, а также революционные акты были составлены на гербовой бумаге с Императорским гербом Николая I, но они предавали казни наши портреты. Они забрасывали нас памфлетами и ругательными сочинениями, но находили слишком суровыми воззвания Государя, являвшие собою образец умеренности. Сумятица была совершенная. Они желали и Государя, и Великого Князя, но не желали ни одного русского. Они не признавались, что покушались на жизнь Великого Князя, однако же ворвались к нему, и в Бельведере пролилась кровь. Там был убит Жандр и ранен пятнадцатью ударами штыков начальник полиции, который защищал вход в кабинет Великого Князя. Были убиты также другие генералы, многие арестованы, а нас не оставляли в покое до самой границы. Они держали под замком наших пленников, а нашим слугам позволили выехать и привезти нам вещи. Они перевернули весь порядок жизни, разрушили все, но посылали депутацию к Государю!

Дело в том, что они уже не могли договориться между собою, и Польша была раздираема партиями. Революционный очаг был в Варшаве, но не там, где утверждали, не среди подпрапорщиков, коими воспользовались как слепым ору-

94

дием и на коих, правду сказать, рассчитывали не без основания, а среди местной знати, и вот доказательства: князья Чарторижский, Радзивилл44, Любецкий, графы Замойские, Потоцкий, Дзялинский, Генрих Фредро, Т. Лубенский45 и пр. и пр. В других местах помещики и мирные сельские жители вовсе не разделяли суждения демагогов. Во внутренних областях мы повсюду на пути своем слышали свидетельства любви и сожаления. Народ припадал к ногам Августейшего изгнанника, умоляя не оставлять их и возвратиться. При таковых настроениях казалось возможным образумить и всю нацию, и отеческое пожелание Государя, выраженное столь трогательно в прекрасном воззвании от <...>*, должно было, казалось, решить дело в пользу порядка. Но армия была заражена, и Лелевель, человек, который был бы опасен в любой стране, стоял во главе партии, коей демагогическая ярость влекла несчастную Польшу к погибели.

Наше пребывание в Высоко-Литовске все-таки оживило нас. Сношения с Петербургом наладились, эстафеты Государя прибывали, как и прежде, вести из Варшавы следовали одна за другой. Обыкновенно мы собирались у меня, и разговор всегда касался того, что случилось. Вопрос о неизбежной борьбе обсуждался без конца. Это время стремительно приближалось, и в приготовлениях к справедливой войне наши храбрецы заранее предвидели успех нашего оружия.

Граф А. Орлов46 и г-н Опочинин47 прибыли в Высоко-Литовск 16/28 декабря, воспользовавшись первою же возможностью и желая посвятить несколько дней несчастному Великому Князю, который во все времена был благодетелем одного и всегда благоволил к другому. Присутствие их обоих утешило нас еще более. Проведя день у Великого Князя, они закончили вечер у меня. Беседа наша была живою и занимательною, мы, разумеется, сообщили друг другу самые интересные подробности. Наши рассказы приводили их в содрогание. Они же, в свою очередь, заставляли наши сердца биться священною радостью, описывая восторг, который внушал Государь всей нашей молодежи, жаждущей сразиться, дворянству обеих столиц, возмущенному гнусною изменою поляков, купечеству, предлагавшему свой капитал на военные расходы, и простому народу, обожающему Царя, Отца своих подданных, излишне снисходительного к мятежникам и предателям, коих Он старался направить по пути добра. Словно повторился единодушный порыв 1812 года. Когда на Марсовом поле, после смотра войскам, Государь объявил прискорбную весть, только что полученную Им из Бельведера, все сплотились вокруг Него. То был единый возглас, каждый хотел умереть ради Него и отомстить за Него. Государь был растроган. Он обратился к послам и уведомил их о случившемся. Что же касается французского посланника48, то Государь сказал, что не имеет ничего ему сообщить, так как он, вероятно, был извещен гораздо раньше Него, и добавил: “Вы, сударь, были свидетелем преданности моего войска, ну, так у меня сорок миллионов таковых”. Словом, воодушевление было всеобщее.

Гвардия Великого Князя была не менее нетерпелива отомстить за полученное ею оскорбление, она только и желала сразиться. Но (да будет мне позволено повторить здесь то, что я позволила себе высказать откровенно моим спутникам по несчастию) в глубине воинственного пыла, что их одушевлял, как просто было заметить легкость, с которою относились они к этой войне, их слепую уверен-

** Дата пропущена в оригинале. (Прим. публ.)

95

ность, презрение ко врагу. Неудача казалась им невозможною, они видели пред собою лишь несомненный успех, легкий триумф. Казалось, что это самохвальство, одна из характеристических черт и начальников, и подчиненных, на сей раз достигло наивысшей степени. Кроме того, мало привычные к войне с партиями, наши молодые герои полагали, что и на сей раз, как обыкновенно, им придется лишь отбросить неприятеля, и в таком случае избалованные дети Беллоны* предвидели верную победу. Они хотели скорее сцепиться, им нетерпелось помериться силою. Однако, то было новое дело для русских войск: на сей раз речь уже не шла ни о новом завоевании, ни об отражении вражеского нашествия, как в 1812 году. Надлежало победить гений зла, дух ниспровержения, революционную гидру.

Юлиан Немцевич

Между тем, никто не желал помыслить о том, что поляки пытают счастие в последний раз, что они станут биться с исступленьем, вернее, с отчаяньем виновных, ищущих смерти в сражении, чтобы избегнуть Сибири. Никто также не думал о том, что вступив в польские пределы, мы оставляем позади себя, справа и слева целые области — Литву, Волынь и Подолию, которые только и ждут благоприятного момента, чтобы взбунтоваться, протянуть руку полякам Царства Польского, лишить нас провианта и окружить. Эта мысль, бывшая, к несчастию,

** Беллона — богиня войны. (Прим. публ.)

96

прозорливою, заставляла меня трепетать. Но наша молодежь поднимала меня на смех, называла мечтательницей или же ссылалась на женские страхи. Сколько раз ни обсуждали мы сей вопрос, ставший с той поры столь важным, сколько раз ни выражала я всему обществу, собравшемуся у меня, мое сердечное желание, чтобы благоразумие сопутствовало нашим неустрашимым воинам наравне с чувством несмытого оскорбления, но они не признавали трудностей этой войны. Я говорила, что, как и они, очень надеюсь, что успех увенчает наше дело, что и начало может быть удачным, но в подобной борьбе, когда поляки ставят на карту все, ибо чувствуют себя виновными, малейший неуспех с нашей стороны поднимет их дух и умножит число приверженцев. В ответ некоторые утверждали, что неудача невозможна, и желали доказать мне сие математически, числом наших войск, превосходящим неприятеля. Вспоминая детские уроки, я приводила им примеры из древней истории греков и персов, когда малое числом войско побеждало в битвах более значительное. С этим они принуждены были согласиться, говоря, тем не менее, что там были лишь детские игры и что подобные враги им не страшны (“перчатками и шапками закидаем”). Я должна, однако, сказать, что таково было любимое выражение тех, кто прибыли из Петербурга либо из армии, речи же тех, кто лично знали мятежников, с которыми намеревались сразиться, были менее надменны.

Наша армия приближалась со всех сторон, но прежде, чем обнажить шпагу, Государь желал исчерпать все способы убеждения. В Польше распространялись воззвания, которые с полным доверием принимали сельские жители, но в Варшаве их старались исказить и даже извратить, пускали в ход фальшивые, что еще больше озлобляло умы. Словом, Свыше было предначертано, что злосчастная война прольет потоки крови. Поляки довели дело до того, что самолюбие уже не позволяло им войти с нами в соглашение. Россия тоже не уступила бы, таким образом, ядро было пущено, ему следовало разорваться. Русские и поляки никогда не станут друзьями, с одной стороны есть неприязнь, с другой зависть. Русские вообще с презрением относятся к сарматам49, а в человеческой природе ненавидеть презирающих нас. Все, что было сделано русскими в течение 16 лет, не привело ни к чему в отношениях между двумя народами. Несмотря на все усилия, существовала разделяющая черта, которую ничто не могло стереть. Русские были доверчивы, быть может, и по беспечности, поляки же всегда носили в сердце яд.

В начале моего пребывания в Варшаве мне там не нравилось, мне везде виделись враги, и должна признаться, я немало разделяю чувство враждебности моих соотечественников к полякам. Но с другой стороны, чтобы не быть обвиненною в неблагодарности, я не стану умалчивать, что будучи как нельзя лучше принята варшавским обществом, в конце концов я привыкла и полюбила его, не оставляя, однако же, задней мысли, что живу среди врагов. Посреди блестящего собрания, в окружении любезного общества, которое лично мне было приятно, какой-то тайный голос шептал мне всегда, что рано или поздно нас перережут на улицах Варшавы. Вот это затаенное недоверие к нации, столько раз нас предававшей, а также нынешний ход событий и дух времени снова и снова приводили меня к грустной мысли о прискорбной неудаче наших войск, коих беспечность после победы столько раз равнялась их храбрости.

Приближался конец нашего пребывания в Высоко-Литовске, так как нам следовало уступить свои квартиры прибывающим войскам. Великий Князь сно-

97

ва собирался в дорогу, направляясь в Брестовицу, где мы должны были провести некоторое время в ожидании фельдмаршала Дибича50. Перед нашим отъездом один маленький артист свалился к нам словно с небес и развлек нас. То был мальчик лет 9—10, неплохо игравший на скрипке. Разумеется, для нас это было прекрасным сюрпризом. Все тотчас принялись расставлять стулья, придавая столовой вид музыкальной залы. Привели маленького скрипача, все собрались, каждый заплатил по червонцу, и мы провели вечер как в концерте. Лишь г-н М. не пожелал заплатить свою долю под предлогом занятости или недомогания, что навлекло на него насмешки всего общества. На другой день мы готовились к походу. Генерал Р. в сопровождении казачьего полковника Р. покинул нас, получив повеление Его Величества явиться в Петербург, а мы с грустью собирались в поход сквозь болота и занесенные снегом поля...

ГЛАВА 10

От Клещели до разлуки с кн. Александром в Брестовице

23 декабря/5 января мы прибыли на ночлег в небольшое селение Клещель, где мне достались две довольно опрятные комнаты. По обыкновению общество собралось у меня. Вечером, когда мы пили чай, неожиданный визит нарушил однообразие наших собраний: из Петербурга приехал Кутузов, бывший адъютант Великого Князя. Он явился испросить согласие Его Императорского Высочества вернуться к нему на службу. Он был с радостью встречен своими прежними товарищами, коих не ожидал найти в таком беспорядке. Вопреки всему, что он уже знал о наших невзгодах, сей житель блестящей столицы едва ли понимал состояние, в котором застал нас. Удовлетворив его любопытство, мы, в свою очередь, принялись расспрашивать его о том, что говорили про нас в Петербурге и каким образом оценивали то, что случилось. Он был плохо осведомлен, как и вся столица, о ходе революции и о тех жестокостях, что последовали за роковой ночью, не имея других известий, кроме двух рапортов, написанных спешно, сразу после нападения на Бельведер. С тех пор не было дано никакого объяснения событий, которые потому были дурно истолкованы и даже извращены, и все действующие лица, увиденные издалека и сквозь хаос, были перепутаны между собою.

Хлопицкого, к примеру, в Петербурге обвиняли в государственной измене, потому что он объявил себя диктатором, а Красинского считали верным, потому что революционная партия отвергла его. Вот как обманчиво внешнее впечатление. Диктатор принял это звание только для того, чтобы иметь больше способов послужить русскому делу, спасти особу Великого Князя и успокоить волнение. Доказательством тому, что я утверждаю, служат все его действия в начале революции. Не он ли остановил грабежи в городе? Не он ли обеспечил отступление Великого Князя и всего войска (и пусть только задумаются о положении, в коем оказался бы Государь, если бы Его брат стал пленником мятежников)? Не он ли первый воспротивился всякой мысли о войне с Россией? Не он ли, наконец, за то, что слишком хорошо послужил нашему делу, подвергнулся брани соотечественников и, обвиненный в измене, был ими приговорен? Без уважения, которое он приобрел, впрочем, повсюду, он сделался бы жертвою своего рвения, но на сей раз судьба была справедлива, и Хлопицкий избегнул кровавых рук мятежников.

98

Красинский же, напротив, первые три дня предавался пьянству у Мокотовской заставы (вверенный его охране пост первостепенной для штаба Великого Князя важности), потом, после отъезда Его Императорского Высочества, вернулся в город и не погнушался встать на колени перед студентами, прося их поддержки, чтобы быть допущенным в число революционеров. Но он был слишком хорошо всем известен, чтобы внушить доверие кому бы то ни было, его отвергли и, вопреки неоднократным просьбам, смешали с грязью.

В Петербурге отдавали справедливость славному полку польских егерей, коего поведение было в самом деле достойно удивления, и винили Великого Князя за бездействие в первый момент восстания. По сему поводу возник спор меж нашими и гостем из Петербурга. Я воздерживаюсь от всякого суждения об этом, прежде всего потому, что нужно быть знатоком, чтобы судить о военных делах, а еще потому, что дальнейший ход событий совсем не доказал, что ежели Великий Князь отбил бы сколько-нибудь успешно первое нападение мятежников, то овладел бы городом и особенно польской армией, которая была проникнута самым скверным духом и, что называется, заражена. Нет сомнения, что было бы более достойно дать сражение в улицах или на площади Св. Александра, но как знать, каков был бы результат. Можно также предположить, что мятежники, видя противодействие Великого Князя, сделали бы вид, будто подчиняются, и тогда наши русские войска, всегда после победы неосторожные, чистосердечно замирились бы с польскими войсками, из чего последовали бы еще большие несчастия. Этот вопрос будет обсуждаться еще много раз, и новые факты разрешат его. Тогда же, как бы ни были различны мнения, все были согласны в одном: надобно благодарить Господа за то, что Великий Князь не оказался пленником.

Кутузов продолжил поход вместе с нами. Ему дали лошадь, но вскоре он утомился путешествовать таким манером среди снегов, колючих зарослей, полей и не иметь другого пристанища, кроме скверных лачуг, где мы ночевали на соломе. Так наш печальный отряд продвигался до Орли, куда мы прибыли 24 декабря/6 января и где должны были оставаться до 26/8. Орля есть жалкое селение, где нашлись только две чистые, но пустые комнаты, которые приготовили для Великого Князя. Мне же достался жидовский трактир (шинок). Ничто не могло бы дать верного понятия о грязи и вони, коими отличалось сие еврейское жилище. Вообразите себе комнату, в которой обитает жидовское семейство, совершенно закупоренную и где никогда не убирают. Когда я вошла туда, мне едва не сделалось дурно, и несмотря на мороз в 25°, я принуждена была весь день держать дверь открытой, топить печь и обкуривать комнату табаком, чтобы хотя немного освежить тяжелый, пропитанный вонью воздух жидовского шинка. Благодаря этим средствам, днем мы могли дышать, но лишь только закрывали дверь на ночь, как рисковали задохнуться. То был один из самых неприятных моментов нашего похода. Мы расположились на грязных лавках, которые вытащили на середину комнаты, и постелили на полу свежей соломы. Устроив таким образом наше жилище, я навестила княгиню. Она занимала комнату с выходом прямо на двор. Единственной мебелью там были стул, поставленный возле небольшого стола, и кровать. Княгиня усадила меня на кровать, но мой визит был коротким, так как отставший от нас Великий Князь прибыл со своим войском, и княгиня поспешила ему навстречу.

99

Мы выступили 26 декабря/8 января и ночевали в Нареве. Г-н Кутузов покинул нас в Орле, чтобы возвратиться в С.-Петербург, и уехал с поручениями от всего общества: каждому требовалось обзавестись чем-нибудь. Г-н Опочинин продолжил путь с нами. В Нареве мы были снова очень плохо устроены, и там я впервые за наше путешествие увидала насекомых, которых полным-полно в России (тараканы). Я промучилась целую ночь и на другое утро рада была уехать. Мы добрались до Яловки, имения, пожалованного в аренду отцу Кутузова. То было ужасное место, самого жалкого вида, где никто не смог устроиться и где нашлось только две крохотные чистые комнаты для княгини. Сама я вошла куда-то, чему не нахожу названия, длиною 3—4 сажени, где полом служили сваленные друг на друга старые доски, на которые, уж не знаю каким образом, нашли способ поставить длинный стол, но где невозможно было ни поместить другую мебель, ни настелить соломы. Мороз был чрезвычайный, и за неимением дров пришлось разобрать те самые доски и затопить ими печь, а воду для чая мы растапливали из снега. Видя, что мне почти невозможно будет ночевать в таком скверном месте, притом что впереди оставался лишь один переход (20 верст) до Брестовицы, где мы должны были провести несколько недель, я в первый раз решилась опередить все общество и отправиться к месту нашего назначения. Генерал Герштенцвейг имел любезность дать мне лошадей и одного солдата в провожатые.

Я выехала с сыном и горничною при двадцатиградусном морозе и, проплутав какое-то время среди полей, к 5 часам вечера добралась до Брестовицы, владения гр. Коссаковской. Въехав во двор, я тотчас заметила г-на Трембицкого, адъютанта Великого Князя, который был послан вперед, чтобы приготовить квартиру для Его Императорского Высочества. Я спросила, знает ли он, какое помещение предназначено мне. Он сказал, что я могу выбрать одно из двух, приготовленных для канцелярии Его Высочества. Между тем я приказала доложить о себе гр. Коссаковской. У нее я застала нескольких дам, и все они имели какой-то натянутый вид. Сама же хозяйка, едва упомянув о кровавых событиях революции, уверяла в своей преданности делу Государя и собиралась ехать в Вильно, а дом свой отдать в распоряжение Великого Князя. Я объявила ей, что Великий Князь приедет на другое утро. Она сказала, что хочет дождаться его и тронется в путь лишь после того, как выразит ему свое почтение. Графиня любезно распорядилась, чтобы в предназначенной мне квартире обновили мебель, и сама явилась взглянуть, имеется ли у меня все необходимое. Итак, я расположилась в трех небольших комнатах, не очень хорошо обставленных, но чистых, и прилегла на мягкую софу. Мне принесли книги из библиотеки графини, и я готовилась вкусить блаженство: в тепле, удобно вытянувшись, с книгою в руках, двумя свечами на столе и чашкою чая. После всех неприятностей, что преследовали нас, этот вечер походил на мечту. Прочие мои люди приехали к ночи, добрый князь Александр прислал их, беспокоясь обо мне. Сам же он провел эту ночь в Яловке, разбитый усталостью, окоченелый от холода, одолеваемый тучею тараканов.

Хорошо отдохнув, на другое утро я расположилась завтракать за круглым столом, и каково же было мое разочарование, когда ко мне вошел г-н Свечин51, офицер, исполнявший должность квартирмейстера, и объявил, что мне следует уступить свою квартиру военной канцелярии и перебраться в другую часть флигеля, где было лишь две комнаты: одна очень маленькая, где я должна была поме-

100

ститься с семейством, а большую заняли бы служащие. Сначала я стала упрекать Свечина, зачем он не исполнил приказа, позабыв написать мое имя на дверях в мои комнаты, как это делалось всегда, и зачем он предоставил мне расположиться там, где мне не следовало. Но высказав все это, я принуждена была перебраться и оставить уютный уголок ради худшего помещения. Однако, я не пожертвовала ему мебелью и велела перенести ту, что мне прислала графиня. Свечин не возражал, и я кое-как устроилась на небольшом пространстве, где нельзя было укрыться от ветра и холода.

К полудню прибыло все войско. Графиня приняла Великого Князя в отведенном ему доме, затем простилась с Его Высочеством и тотчас уехала в Вильно. Покуда мы устраивались в Брестовице, русская армия, вослед за нашими воззваниями, наступала с разных сторон. Дела в Варшаве запутывались все больше. Неистовые крики безумной молодежи заглушали голос народа, который требовал возвращения порядка и протестовал против демагогии, лишавшей его покоя. Земледелец встречал русские воззвания как обещание мира и благополучия, но якобинский клуб в Варшаве отвергал всякую возможность примирения, стремясь, так сказать, ввергнуть Польшу в пучину анархии.

Следует заметить, что кроме своей ненависти к нам, поляки и на сей раз (как всегда) выставили себя на посмешище своим подражанием Франции. Но они всегда бывали лишь карикатурою оной. В 1830 году французы, негодуя на глупого и злого министра52, хотели восстановить нарушенную хартию и силою обстоятельств принуждены были драться на улицах, не покушаясь на жизнь Короля. Поляки же, словно настоящие убийцы, старающиеся напасть из-за угла, застали нас врасплох, с оружием в руках набрасывались на русских, которых встречали на улицах, в спектакле либо в ином месте, убивали под покровом ночи, крича при этом условные слова: “Русские режут поляков!” Между тем русские, ничего не подозревая, предавались своим занятиям либо светским развлечениям. Наконец, поляки намеревались поднять свои гнусные руки на Августейшую особу Великого Князя, который был представителем Царя и, как и Он, полагался на добросовестное соблюдение договоров, на честь и преданность этого неблагодарного народа и в тот момент мирно отдыхал. Не довольствуясь пролитием крови на улицах и во дворце Великого Князя, они развлекались, предавая казни портреты наших генералов. Поймав лазутчика, они заперли его в клетку и показывали за деньги всем охотникам поглядеть, которые, заплатив за вход, для потехи плевали тому в лицо. Разве подобные забавы достойны нашего века? Я уже не говорю об ужасных мучениях, которым подвергались наши храбрецы, к примеру, одной несчастной жертве сначала выкололи глаза, а потом уже нанесли ему смертельный удар. Другой несчастный, получив девять ран, сверх того был избит прикладами, а после около двух дней оставался безо всякой помощи, никто не захотел перевязать его раны (Гауке53, Блюмер). Разве таковые жестокости присущи не временам варварства?

Франция всегда была великой, независимой монархией, она покровительствовала своим соседям и завоеванным странам. Польша же с незапамятных времен была под скипетром или покровительством какой-либо великой державы, и вопреки всем попыткам подражать Франции, все ее усилия приводили лишь к новым разделам и новому чужеземному господству. Но едва Франция шевельнется, как и Польша почитает своим долгом прийти в движение. Всегда обману-

101

тая своим образцом для подражания, всегда рассчитывающая на поддержку, вечно отвергаемая и бессильная, Польша, без сомнения, ожидала французские войска и заранее полагалась на деньги, коими коварная подруга должна ссудить ее. Всегда неосмотрительная, Польша не принимала в расчет, что Франции, в тот момент возбужденной и раздираемой революционною гидрою, было не до помощи Польше в ее безрассудных проектах. Увидав, наконец, что предприятие, слишком обширное для одной Польши, провалилось без иностранной поддержки, главные делатели польской революции не погнушались прибегнуть к пошлой лжи и наполняли ею свои газеты, чтобы питать и, по возможности, усиливать возбуждение.

Неблагодарные, изменившие Монарху, который осыпал их милостями, они присвоили себе то, что принадлежало России, без стеснения завладели пушками и всеми военными припасами, наконец, повернули против русских орудия, которые Государь доверил их рукам для защиты от общих врагов. Но Господь уже готовил им тяжкую кару и вестники гнева Небесного уже появились в Варшаве: там не было согласия. Они обсуждали важный вопрос о войне, и мнения разделились.

Хлопицкий выступал против старого генерала Клицкого, покрытого ранами, поседевшего под знаменами Наполеона, возражал против неравной борьбы, безумного предприятия. Самые виновные хотели драться, самые умеренные желали договориться полюбовно. Якобинская партия поднимала зычный голос и, захватив неограниченную власть, хотела преобладать над мнениями. Лелевель домогался всевластия и для того охотно перешагнул бы чрез реки крови. Но Хлопицкий, тогда еще диктатор, арестовал его и закрыл якобинские клубы. Эта важная новость скоро дошла до нас, и можно себе представить впечатление, которое она произвела. Лелевель арестован!.. Разве два эти слова не заключают в себе панегирик Хлопицкому и не доказывают ясно, что он не был человеком, который поддержал бы мятеж? Многие поступки, украшающие жизнь этого человека, свидетельствуют о благородстве его чувств. Ветеран наполеоновских войск, герой дела при Памплоне54, с образованием Царства Польского он пожелал служить под нашими знаменами, но вследствие некоторых частных неудовольствий по службе подал в отставку и жил тихо и в бедности в течение 16 мирных лет. Когда в Варшаве возникло опасное положение, он, будучи всеми уважаем, согласился подчиниться пожеланиям нации, но только в видах быть полезным истинному благу, а не революции. Он пользовался своею властью, чтобы отвратить соотечественников от погибели, к которой они стремились. Среди волнений и патриотического неистовства, он имел мужество являться в собраниях с лентою Св. Анны, которую никто, говорил он, не смог бы помешать ему носить. Он предложил пропустить Великого Князя и настаивал на этом вопреки мнению кн. Любецкого и прочих, которые склонялись к его задержанию. Наконец, он вызвал наше восхищение своими решительными действиями против Лелевеля.

Великий Князь был в восторге, и это событие вернуло ему доброе расположение духа. Он собрал нас, чтобы провести вечер вместе, и не скрывал своей радости. Ради забавы он даже попросил Овандера55 записать ноты польского национального марша, и по его просьбе княгиня сыграла оный на фортепьяно, что стояло в гостиной. И в самом деле, было бы, чему радоваться, ежели бы судьба была милостива ко Хлопицкому. Великий Князь спросил меня: “Ну, что вы на

102

это скажете? — Это прекрасно, Ваше Высочество, но Хлопицкий играет с огнем”. Великий Князь задумался, казалось, он также опасался дурного исхода столь смелого поступка. В самом деле, мы радовались недолго. Вследствие возрастающей силы якобинской партии, а вернее, Промыслом Божиим, Своим перстом указующим бедствия, к которым влеклась Польша, мятежная партия взяла верх, и сам диктатор был арестован, судим и приговорен (о чем противно и писать) к виселице! Такова была путаница в головах поляков, что они приняли человека, которого только что возносили до небес, не могши не отдать ему справедливую дань уважения, за злодея, опасного и для них, и для общего дела. Но раздались возмущенные голоса, и Хлопицкий был спасен от постыдной казни. Обвиненный в измене и в желании избежать войны лишь из чувства предпочтения пред страною, поработившей Польшу, он отвечал, что если бы поляки вдруг подверглись нападению, то он просился бы стать в их ряды, чтобы доказать, что умеет драться, как они, но тем не менее протестует против войны с Россией.

Все эти известия скоро получались нами, и можно себе представить, как подействовал на нас арест Хлопицкого и все поведение народа, который предался ужасам анархии. Наконец, в Варшаве открылся сейм. Он собрался в той самой зале, где годом раньше Государь короновался пред лицом нации, упоенной радостью и проливающей слезы умиления. Взвесив свои интересы на весах глупости и самомнения, поляки перевернули вензель Государя* и объявили о низложении Романовых с польского престола как не достойных занимать его. Сей последний поступок походил на фарс, и признаюсь, несмотря на важность события, я не смогла удержаться от смеха, да и не я одна. Великий Князь вторил мне, но, кстати сказать, делал это без ведома княгини, потому что настала минута, когда она не могла уже терпеть насмешек над своими мятежными соотечественниками. При ней мы сдерживались, но в ее отсутствие Великий Князь не щадил предателей.

Надо хотя на минуту поставить себя на место княгини, чтобы понять, какое настроение обнаруживала она тогда, будучи среди нас. Она видела неправоту своей неблагодарной родины, но также видела ее на краю гибели. Она обожала своего супруга, она всем сердцем привязалась к Августейшему семейству, коему принадлежала, но она видела его оскорбленным своими соотечественниками и готовым их покарать. Во всех, кто окружали предмет ее любви, она видела преданных защитников, но в каждом из них видела также руку, поднятую на Польшу, и среди почестей, ей воздаваемых, умела различить чувство мести против поляков. Приближение войны, которая должна была стать кровавой, участь Варшавы, казавшаяся неизбежной, та преграда, что навсегда воздвигалась меж ею и ее родиной, даже меж ею и ее родственниками, приводили ее в содрогание. Она желала бы помешать пролитию крови и в то же время восстановить Великого Князя в его правах, она желала бы удовлетворить Польшу, не вызвав неудовольствия России. Из-за всего этого она путалась в предположениях и расчетах, теряла голову, что отражалось на ее настроении.

Во время нашего пребывания в Брестовице Великий Князь принял генералов Палена, Муравьева, де Витта56 и, наконец, фельдмаршала Дибича, который был встречен радостными кликами. Он произвел смотр несчастному полку гвар-

** Имя Государя по-польски Mikolai; перевернув Его вензель, M превращалось в W, первую букву слова wolnosc (свобода). (Прим. авт.)

103

дейской пехоты Его Высочества, построенному прямо на снегу во дворе. Раздались крики “ура”, и сердце мое забилось, я давно уже их не слыхала, в ушах моих все еще звучали совсем иные крики той мятежной ночи. Великий Князь, одетый в парадный мундир, подошел к фельдмаршалу и отдал ему рапорт. Фельдмаршал шагнул к Августейшему страдальцу, поцеловал его в плечо и на несколько мгновений припал к груди Великого Князя. Эта сцена расстрогала всех нас. Затем балканский герой побывал у Великого Князя и тотчас после обеда возвратился в Гродно. Тогда же (3/15 января) г-н Опочинин простился с нами и уехал в Петербург. Многие служащие Великого Князя добрались к нам, среди прочих г-н Данилов57. Приготовления к войне шли стремительно, наши войска стекались со всех сторон.

Штаб Великого Князя поредел с отъездом некоторых беглецов, оставшихся без места и только докучавших. Все дамы, следовавшие за гвардией, возвратились либо в Петербург, либо во внутренние губернии. Одна я оставалась при княгине, потому что мой муж обязан был постоянно находиться при Великом Князе. До той поры я могла быть там, словно канцелярский пакет, но теперь я, как и прочие, поневоле должна была отказаться тащиться вслед за штабом. Великий Князь во главе резервного корпуса собирался переправиться через Буг и вернуться в Польшу, княгиня намеревалась ехать в Белосток, мне же не оставалось ничего другого, как с грустью проститься с моим дорогим кн. Александром и с нашим благодетелем. Доселе я весьма хорошо переносила холод и все ужасы похода, но тут я расхворалась и принуждена была лежать в комнате, походившей на погреб*. Княгиня имела любезность навестить меня на моем одре.

Через несколько дней я оправилась и стала готовиться к отъезду. Никогда не была я более грустна, как когда увидала, что мне непременно должно разлучиться с мужем, предоставить его участи, возможно, еще более суровой, часто оставаться без вестей и всегда дрожать за него. Я слишком хорошо знала, что он не покинет Великого Князя и что он желает, не будучи военным, подвергаться тем же опасностям, что и его шеф. Именно тогда я почувствовала, как тяготила меня революция, словно нож гильотины, висящий надо мною. Я ни на что не надеялась; стараясь заглянуть вперед, я видела там одни лишь несчастия. Муж ободрял меня и хлопотал о сборах в дорогу. Я получила новые доказательства верности моего камердинера Томаса: он прислал мне мой дормез, нагруженный вещами, а г-же Л<евицкой>58 предоставил возможность совершить в нем путешествие от Варшавы до Брестовицы, чем оказал услуги нам обеим. Мне надлежало ехать в Курляндию59, где я владею землею. В Брестовице я нашла возницу-жида, который взялся перевезти вещи, полученные мною из Варшавы.

С тяжелым чувством приготовлялась я ехать в сторону, противоположную той, куда направлялся мой муж, и опять переносить все суровости зимы, тогда как кн. Александру предстояло встречать опасности другого рода. Невозможно было бы описать мрачное настроение, которое овладело мною в последние дни, что я провела в Брестовице. Все, что творилось в Польше, буря, грозившая губерниям, бывшим прежде польскими, посланцы Царства Польского, отправленные в Россию для исполнения ужасного посредничества, дух злодейства, витающий над нами, близкая война, наконец, разлука, которую времена тревог и

** Мы никак не могли истопить ее выше 6° тепла. (Прим. авт.)

104

несчастий делали еще более мучительною, разлука, которую столь многие обстоятельства могли сделать если не вечною, то, по крайней мере, очень долгою, все мои предчувствия — все делало горестными последние мгновения, которые я могла посвятить мужу.

Во время моего пребывания в Брестовице я дважды в день бывала у Его Императорского Высочества: к обеду и затем в 8 часов вечера. Накануне нового года все общество собралось у княгини, и я весьма приятно провела вечер. 1/13 января г-жа Левицкая, освобожденная из варшавского плена и ехавшая в Слоним, явилась к нам и обедала у Его Императорского Высочества. Я тоже была приглашена и с той поры обедала там каждый день. Всякий раз, когда Великий Князь присутствовал, беседу вел он.

В его отсутствие княгиня овладевала иногда разговором и, как я уже сказала выше, она не скрывала более чувств, волновавших ее. Во всем, что она говорила, всегда заметны были колкости, особенно в последнее время, и она явно метила в меня. Не одна я замечала это, и хоть я хорошо знала вполне естественную причину ее дурного настроения — дела в Польше, — признаюсь, однако, что я не чувствовала себя очень расположенною и дальше терпеть ее насмешки. Почтение, которое я к ней питала, признательность за милости Великого Князя, память о счастливых временах, что провела я при Их Особах, сдерживали меня, и я достаточно владела собою, чтобы не выйти из пределов должного уважения к княгине, а также к ее несчастиям. Но с другой стороны, чувствуя всю резкость такового обращения и несправедливость оного, я решилась, коль скоро княгиня будет обращаться со мною подобным образом, не бывать более в ее собраниях.

Как-то вечером, будучи в ее гостиной с месье Полем60 и кн. И. Голицыным, разговор по обыкновению коснулся польских дел, затем ускоренных приготовлений к войне, наконец, нашего отъезда из Брестовицы. Княгиня обратилась ко мне: “А вы когда едете? — Через 3—4 дня, Ваша Светлость. — Это вас огорчает? — Весьма огорчает. — Гм (насмешливым тоном), какое совпадение. — Я всегда желала бы быть в согласии с Вами, Ваша Светлость, но как Вы это понимаете? — Ах, вы говорите, что огорчены, но ведь до сей поры вы всегда были веселы. — Простите, Ваша Светлость, но у меня тоже были горестные и печальные минуты. — Вот этого-то мы и не видали (принужденно смеясь). Впрочем, вы-то счастливы, у вас есть муж и сын и нет причины жаловаться. — Да, Ваша Светлость, в этом отношении я счастливее других, и я много раз благодарила Господа за то, что спала на соломе, а не осталась с другими дамами в Варшаве. Но что касается горя ближнего, то я умела ему сочувствовать. — О, как это великодушно: горе ближнего! (насмешливо) — Я не притязаю на большее, чем у других, великодушие, но ведь естественно хоть как-то разделять общее несчастие. — О, этого-то мы и не видали (снова принужденно смеясь). — Мне не пристало спорить с Вами, Ваша Светлость, и если мои слова не убеждают... — О, судят не по словам, а по поступкам, что мы и видели, ведь вы постоянно бывали веселы и оживлены. — Что до этого, Ваша Светлость, то такова моя натура, я умею владеть собою, я весела будучи в обществе, я легко вступаю в разговор, и даже когда у меня горе, какая-нибудь шутка может вдруг рассмешить меня, но от того мои переживания не уменьшаются. — В самом деле? (тут последовал язвительный смех) — Я не могу спорить с вами, Ваша Светлость”.

105

Иоахим Лелевель

Разговор коснулся гр. Палена, который в тот день обедал у Великого Князя. Заговорили про его наружность. “У него, — сказала я, — весьма меланхоличный вид. — О, вот лицо, на котором написана скорбь, — произнесла княгиня, обращаясь к Голицыну, — у него такой вид, будто он говорит: “Я разделяю ваше горе...” Затем, переходя от предмета к предмету, заговорили про воспитание. Я употребляла все усилия, чтобы не приписывать себе все обращенные ко мне насмешки. Княгиня сказала, между прочим: “О! Кто не получил истинное воспитание, кто не усвоил настоящие манеры, как я это понимаю, которые отличают человеческое существо, тот, верно, хуже животного, не правда ли, милый Поль?”

Заговорили про некоторые французские обычаи. Голицын говорил, среди прочего, что французы не имеют привычки разделять трапезу со своими гостями. Я сказала на это, что не следует забывать, что во Франции еда вообще не является важным делом, что когда французы принимают кого-нибудь с визитом, то думают только о беседе, а не о том, чтобы предложить поесть, но что у нас совсем иначе, ведь мы переняли обычай Востока и особенно китайцев, и когда случаются гости, подаем на стол чай в любое время дня или же сласти. Я намеревалась продолжить свои замечания про разные обычаи, но княгиня прервала меня вопросом: “Но кто говорит про Россию, кто вам говорит про русских? — Князь Голи-

106

цын русский, как и я, Ваша Светлость, и ведь позволительно сравнивать обычаи разных народов. — Никогда не следует сравнивать, это ужасная манера. Князь прав, есть что-то невежливое в этой французской манере. Но французы, которых я знавала, старики, и корки хлеба не съели бы, не поделившись. — (Я обратилась к Голицыну) Князь, ведь это противоречит тому, что вы только что сказали на их счет. — Но они, сударыня, <— сказала княгиня —> были не в своем отечестве. — Ах, они, должно быть, получили воспитание в другом месте. — Разве ваша гувернантка не предлагала вам позавтракать, когда вы приходили к ней? — Мы всегда ели вместе за одним столом, Ваша Светлость, и моя гувернантка не имела случая предложить мне позавтракать или пообедать. — А если бы вы пришли в ее комнату? — Мы не ходили туда в час завтрака, потому что ели все вместе. — Но она, по крайней мере, должна была сказать вам об этом, научить вас быть вежливою! — Ваша Светлость, в России таким вещам не учат, это усвояется от рождения.” (Я записала здесь этот диалог, только чтобы сохранить его как нечто необычайное в моих сношениях с княгинею).

Княгиня явно впадала в противоречия. С досады или от раздражения она не могла отстоять свое мнение и только искала, так сказать, цель для своих стрел: я была выбрана и до той поры выдерживала ее нападки с твердостью и почтением. Но после того вечера я решилась не бывать у Его Высочества до моего отъезда. На другой день, когда камердинер Великого Князя явился в обычный час звать нас к обеду, я велела сказать, что нездорова, и кн. Александр отправился один. Вечером то же приглашение и тот же ответ. Так продолжалось несколько дней, в течение которых месье Поль и другие бывали у меня. Завтракая у меня и видя меня здоровою, Поль спросил, буду ли я обедать у Великого Князя. Я сослалась на ничтожный кашель и не вышла из дому. Я знала, что Великий Князь несколько раз спрашивал обо мне, но княгиня не выказала такого же желания видеть меня.

Наконец был назначен день моего отъезда. Я собрала все силы, чтобы расстаться с бедным кн. Александром, сердце мое сжималось, все содействовало тому, чтобы сделать нашу разлуку ужасною, но иначе было нельзя, надобно было ехать. Как ни оскорбительно было обращение со мною княгини в последние дни, но я не могла бы уехать, не простившись с нею и с Великим Князем, коего любезность ко мне была неизменною. Он дал мне еще одно доказательство оной (то было последнее, которое я получила от него). Чтобы я была в большей безопасности во время путешествия через Литву61, Его Императорское Высочество дал мне одного из своих казаков (Дербенцова), наказав тому сопровождать меня до моего имения и приготовлять мне лошадей. Я была глубоко тронута такою отеческою заботою и накануне отъезда послала доложить о прощальном визите. Я была приглашена к обеду, и княгине снова вздумалось пускать в меня стрелы. Генерал де Витт также обедал в тот день.

Вполне понятно, что единственным предметом разговора был план взятия Варшавы. Полушутя, полусерьезно говорили про то, как покорить город голодом, и Великий Князь все обращался ко мне. Де Витт предлагал брать город по частям, сначала одну улицу, потом другую. Это не нравилось княгине, но генерал утверждал, будто таким образом город можно сберечь. Великий Князь все возвращался к тому, чтобы отрезать город от съестных припасов, и объяснял мне, что такой способ действий лучше. Подхватив его слова, обращенные ко мне, я сказала: “Лечить Варшаву гомеопатическим способом.” Я вовсе не дума-

107

ла, что эти немногие слова, гораздо менее резкие, чем все, предложенное перед этим, будут замечены и на свой лад истолкованы княгинею. Она вспыхнула, но Великий Князь, продолжая разговор, завел речь про нового главнокомандующего польскими войсками кн. М. Радзивилла. Я сказала, что такой начальник нам вовсе не страшен. “Кому это — вам? — спросила княгиня. — Русским, России! — Ах!.. Так сударыня есть Россия!” Мое положение было довольно затруднительно между шутками Великого Князя, на которые следовало отвечать, и обидчивостью княгини, которую следовало щадить.

Когда встали из-за стола, я воспользовалась удобною минутою, чтобы поблагодарить Великого Князя за все его милости и за провожатого, которого он изволил мне дать. Княгиня наконец-то почувствовала, что огорчила меня, и смягчилась. Великий Князь задержался лишь на несколько минут и удалился с ген. де Виттом. Я простилась с Его Императорским Высочеством... (то было последний раз в моей жизни). Я также намеревалась удалиться, но княгиня удержала меня и вновь коснувшись польского вопроса и предстоящей кампании, заговорила более мягким тоном, что нашло отзыв в моей душе. Как и она, я чувствовала весь ужас междуусобной войны, я не чужда была столь многим узам, которым суждено было разорваться. В полном согласии мы обе пожелали, чтобы все устроилось полюбовно. Мне удалось объяснить княгине, что именно это имела я в виду, говоря, что все, быть может, закончится к лучшему. Она была растрогана, пожимала мне руки, и я простилась с нею, заливаясь слезами. Я была слишком взволнована, чтобы много говорить. Я поблагодарила ее за все ее милости. Она плакала, обнимая меня, и я вышла из гостиной, задыхаясь от рыданий.

Великий Князь снова прислал за мною с приглашением к вечернему чаю, но я не могла, будучи расстроена всем этим днем, опять подвергнуть себя такому испытанию и провела грустный последний вечер у себя. Князь Александр ненадолго отлучился к Его Императорскому Высочеству, а все наши спутники по несчастию явились ко мне выпить чаю и посвятили мне последние минуты. Моя небольшая комната едва вмещала всех, кто пожелали выказать мне свою дружбу. Одни составляли для меня маршрут, другие занимались моим экипажем, третьи хлопотали о съестных припасах, и все высказывали мне свои сожаления.

Наконец, на другой день, 21 января/2 февраля 1831 года в 11 часов утра я покинула Брестовицу. Мороз был необычайный, термометр Реомюра показывал 20° при ярком солнце. Потребовалась вся неотразимая сила обстоятельств, чтобы разлучить меня с бедным кн. Александром. Я залилась слезами и рыдая прошла через походную канцелярию, полную служащих и штабных офицеров, пришедших проститься со мною. Все они проводили меня до моего дормеза, который невероятными усилиями удалось вытащить из снега, что намерз на полозьях. Крики людей, которым помогали все провожающие, привлекли внимание Великого Князя. Он подошел к окну и так стоял, покуда я не тронулась с места. Все, казалось, способствовало тому, чтобы удержать меня и не допустить моего отъезда. Дормез не двигался, и понадобился топор, чтобы освободить полозья, как понадобилась железная рука необходимости, чтобы оторвать меня от кн. Александра и от нашего благодетеля. Сия ужасная минута, всю тяжесть которой я ощутила, была всего лишь предзнаменованием тех горестей, которые испытала я впоследствии. С тоскою в сердце расставалась я с Великим Князем, будто предчувствуя, что более не увижу его!

108

ГЛАВА 11

От моего приезда в Гродно до Цодена

Мне надобно было проехать всего 50 верст до Гродно, где я надеялась заночевать, но на дорогах было столько снегу, что я не могла продвигаться вперед. Адъютант Безобразов, тоже направлявшийся туда, сопровождал меня и был мне большой поддержкой в пути. Ему я обязана тем, что избежала опасности свалиться вместе с дормезом с вершины холма или замерзнуть, застряв в снегу. Проделав почти половину пути, мои лошади вдруг встали, не могши двигаться дальше, так как при остановке полозья примерзли к снегу. Ямщики выпрягли лошадей из дормеза и уехали верхом под предлогом найти других. Долго прождав и не видя их возвращения, г-н Безобразов взял одну из лошадей второго экипажа и пустился галопом через занесенные снегом поля и леса, по незнакомым местам. За два с лишним часа он, словно странствующий рыцарь, преодолел пространство в 4—5 верст, добрался до какой-то деревни, нашел людей и привел мне лошадей и 14 мужиков, которые после многих трудов вытащили меня из снега, в котором я просидела в течение трех часов, на исходе дня и при морозе 20°. Ямщики так и не вернулись, и г-н Безобразов сел вместо кучера на козлы моего дормеза и несмотря на темноту повез меня ужасною дорогою, с крутыми оврагами по сторонам, покуда в 12 верстах от Гродно нам не встретился жидовский шинок, где мне пришлось провести ночь. Г-н Безобразов, имея в городе дела, взял небольшие сани, поехал вперед и предупредил губернатора (г-на Бобятинского62), ожидавшего меня, обо всем, что случилось.

Только к полудню следующего дня добралась я до Гродно (22 января/3 февраля). Губернатор принял меня самым любезным образом, предложил остаться на целый день, уступил мне покои своей жены, бывшей в отъезде, угостил обедом и взял на себя хлопоты о лошадях до Вильны. Я провела день в обществе губернатора, Безобразова и кн. И. Голицына, который также направлялся в Митаву. Я повстречала там нашего бедного Грессера63, одну из первых жертв варшавского мятежа. Весь израненный, чуть живой, этот храбрец получил от Хлопицкого паспорт для проезда в Берлин, где бы он мог отдать себя в руки самых знаменитых докторов. Но едва переступив границы Царства Польского, вовсе не помышляя о поправлении здоровья, он спешил присоединиться к своему шефу. Я ужаснулась, взглянув на несчастного молодого человека. Страдания, которые он перенес, будучи в плену, столь сильно изменили его, что он имел вид инвалида лет пятидесяти: с обритою головою, худым лицом, желтым и изуродованным, со сломанною рукою, вывихнутым пальцем и широким шрамом на лбу. На него тяжело было смотреть, и разглядывая его, я испытывала чувство боли, смешанное с восхищением. Я всегда уважала Грессера и желала ему добра, но на сей раз я смотрела на него как на брата. Я поцеловала его в лоб, туда, где была рана. Понятно, что беседа наша была интересною, мы торопились узнать все обстоятельства его нахождения в плену. Подробности первых двух дней были ужасны. К примеру, он рассказал, что будучи послан с поручением от Великого Князя, он был остановлен двадцатью вооруженными людьми, и несмотря на его сопротивление, они стащили его с лошади. Его прежние товарищи по службе, польские офицеры, неразлучные его спутники, не только не остановили насилие,

109

которое чернь творила над несчастным Грессером, но присутствуя при отвратительных сценах, они ограничились тем, что отвернулись от него и предали его на волю толпы. Истекая кровью, отведен он был на гауптвахту, где оставался более суток, и никто не пришел перевязать его раны. Все, что он нам поведал, было таково, что мы возненавидели бы поляков, если бы можно было добавить еще что-нибудь к тому, что мы видали своими глазами. Вопреки плачевному состоянию своего здоровья, Грессер поспешил покинуть нас и отправился к Великому Князю, чтобы быть на своем посту к тому моменту, когда войска вступят в Царство Польское. Он уже мог садиться на лошадь и держать пистолет, хотя еще плохо владел правою рукою. Не смея удерживать храбреца, мы от души пожелали ему добра и всяческих успехов, коих он и добился на войне.

Матвей Евграфович Храповицкий

Прежде чем оставить Гродно, я навестила г-жу Жандр64, вдову генерала, убитого в Бельведере. Она покинула Петербург, где находилась во время варшавской катастрофы, чтобы быть ближе к Великому Князю и постараться разузнать о своем единственном сыне, оставшемся в плену у мятежников. Я простилась с губернатором, который был столь любезен со мною, и с моим спутником Безобразовым, храбрым и честным молодым человеком, с благородною душою, восторженным, преданным Государю, любящим Отечество. Я пожелала ему всяческих успехов, коих он заслуживал, поблагодарила за его заботы и 23 января/ 4 февраля отправилась дальше на почтовых. В то же самое время Великий Князь со своею гвардией и походным штабом выступил в поход из Брестовицы на Бе-

110

лосток. В тот день я намеревалась заночевать в Лиде, и на мое счастие там случился русский офицер, который по просьбе моего славного казака, посланного вперед, уступил мне свою квартиру и предложил напиться чаю, уже приготовленного к моему приезду. То была истинная услуга по такому морозу.

На другой день, 24 января/5 февраля, я собиралась заночевать в Вильне. Так как я приехала туда только после 10 часов вечера, то никого не видала, я только послала к г-ну Гомзину65, состоявшему при г-не Новосильцеве66, с просьбою побывать у меня. Я была рада собрать какие-нибудь сведения о положении в городе и с удовольствием узнала, что там был достаточный гарнизон и что генерал-губернатор Храповицкий67 принял меры против всякого волнения. Я провела ночь спокойно, но не спала, так как остановилась в корчме, и на другой день, 25 января/6 февраля, продолжила путь. Снова проехав занесенными глубоким снегом дорогами, весь день продвигаясь только шагом, прибыла я в Вилькомир, самую отвратительную литовскую дыру, населенную жидами. Мне было бы совершенно невозможно найти там место для ночлега, если бы не гостеприимство некоего <...>*, который любезно предложил мне свое жилище, состоявшее из нескольких опрятных, теплых и даже изящно убранных комнат. То было истинное благодеяние, и подобные услуги не забываются.

Из-за скверных дорог я тащилась черепашьим шагом, и все это путешествие было столь же долгим, сколь и скучным. До Цодена было еще 150 верст, и выехав из Вилькомира в 7 часов утра, я добралась за 12 часов пути лишь до Поневежа (26 января/7 февраля), в 80 верстах от Цодена. Там я обратилась к некоему Скальскому, который любезно согласился достать мне лошадей, что тогда становилось затруднительно, так как по этой дороге шли наши войска и доставлялся провиант. Не найдя лошадей для двух моих экипажей, я принуждена была оставить часть моих людей и дормез, наняла жида-возницу, который взялся доставить их ко мне, и взяв с собою сына, его гувернера и горничную, я бросилась в кибитку и выехала в 7 часов утра 27 января/8 февраля. Я в первый раз ехала в кибитке и, признаюсь, ожидала худшего. Я думаю, что эти крытые сани, продукт хладного воображения, возможно усовершенствовать. В нынешнем виде кибитка не служит достаточным укрытием от холода и особенно от ветра, но я полагаю возможным, сохранив ее первоначальную легкость, переделать ее так, чтобы она защищала от холода, например, подбить верх клеенчатой тканью, ватою или мехом и еще устроить скамьи для сиденья.

Мы мчались во весь опор, и к 2 часам я приехала в Рот-Поммуш, имение, расположенное на границе Литвы и принадлежащее г-ну Роппу68, где тогда жила его дочь, красавица Матильда69, супруга генерала Герштенцвейга, о котором я уже имела случай говорить. Во время варшавского возмущения г-жа Герштенцвейг оказалась в числе дам, оставшихся в плену. Позже она, как и прочие, получила паспорт для выезда из Царства Польского и приехала к нам в Высоко-Литовск, но провела там лишь 2—3 дня и тотчас отправилась к отцу. Я знавала ее в Варшаве. Итак, я остановилась у нее, чтобы пообедать, но она удержала меня до другого дня, уверяя, что я не смогу добраться к себе в Цоден раньше ночи. Я позволила убедить себя и очень приятно провела день. Г-жа Герштенцвейг приняла меня самым любезным образом, а затем дала мне своих лошадей. Ее отец был в

** Пропуск в оригинале. (Прим. публ.)

111

отъезде. Я познакомилась у нее с г-жою Линденбаум, муж которой служил в <...>* гусарском полку. Эта бедная женщина была в самом большом беспокойстве на его счет, давно уже лишенная вестей от него и зная, что он подвергается всем опасностям войны.

Мы долго беседовали о состоянии дел в Литве. В ту пору этот предмет чрезвычайно занимал меня, и мне любопытно было собрать все о нем сведения. Они утвердили меня во мнении, которое всегда было противно мнению нашей молодежи, — касательно верности литовцев. Я полагала, что тотчас по прохождении Императорской гвардии, Литва, очистившись от войск, дождется первой же неудачи нашей армии в Польше и возмутится. В Литве национальный дух был еще хуже, если сие возможно, нежели в Царстве Польском, которое всегда видело в бывших польских губерниях верную опору и поддержку мятежу. Виленский университет давно уже приготовлял молодежь к возмущению. Лелевель был изгнан из него за высказываемые им мнения. Г-н Новосильцев, верно о нем судивший, поспешил удалить его, и странное дело, Лелевелю удалось получить в Варшаве то самое место, которое потерял он в Вильне. За две недели перед восстанием в Варшаве Лелевель делал неоднократные попытки вернуться в Виленский университет, предлагая свои услуги за жалованье, в четыре раза меньшее получаемого им в Варшаве. Но г-н Новосильцев, будучи проницателен и зная, с кем имеет дело, остался тверд в своем отказе. Тому, кто знал все эти обстоятельства, не трудно было предвидеть, какой оборот примут дела в Литве, лишь только она получит возможность действовать. Я узнала, кроме того, что католическое духовенство не только не направляло умы к согласию, послушанию или, по крайней мере, к спокойствию, но своею ревностию оно разжигало возбуждение так называемых патриотов и с крестом в руках проповедовало крестовый поход; что разговоры в обществе становились все вольнее; что дамы усвоили себе новое любимое занятие: вышивать знамена с рыцарскими девизами; наконец, что в Литве имели место все приготовления к мятежу.

Все собранные мною сведения весьма укрепляли мои собственные опасения, и я удивлялась тогда, как удивляюсь еще и сегодня, что лица, коих долгом было наблюдать за общественной безопасностью, и все те, кто имели возможность видеть и судить о происходящем, обратили столь малое внимание на то, что было тогда столь важно. Как скоро взбунтовалось Царство Польское, за Литвою следовало бы наблюдать, как никогда. Военные припасы, провиант нашей армии доставлялись в Польшу через Самогитию70, и весь этот обширный край был очищен от нашего войска! Ни единой меры не было принято противу населения, во все времена не надежного, а тогда опасного. Но никто не желал видеть в начинающейся кампании длительную, гибельную войну, а видели лишь триумфальный поход, два-три сражения, которые приведут нас прямо в Варшаву. Это вечное презрение опасности, столь часто сопутствующее презрению ко врагу, позволяло пренебрегать мерами предосторожности, которые, будучи взяты, избавили бы нас от значительных потерь и суровых испытаний.

Но я не хочу упреждать события. 28 января/9 февраля я простилась с г-жою Герштенцвейг, будучи от души признательна ей за гостеприимство. Мне оставалось проехать только 35 верст, и я прибыла к себе в Цоден в 2 часа попо-

** Пропуск в оригинале. (Прим. публ.)

112

лудни. Мой приказчик Вестфаль и его жена приняли меня с живою и искренною радостью. Добрые супруги счастливы были видеть, что я избегнула столь многих опасностей и вернулась к своему очагу после стольких трудностей и переживаний. Сама же я впервые после отъезда из Брестовицы испытала тогда приятное чувство. Столь многие волнения, беспорядок и шум бивачной жизни сменялись для меня домашним покоем, я вновь, наконец, обретала житейский уют. Легко понять, что долго обходясь без самого необходимого, я ценила тогда малейшие вещи, составляющие удобство существования, коих полезность недоступна притупленным ощущениям сибаритов, избалованных роскошью. Теплый и уютный кров, мягкая постель, превосходный стол, просторные комнаты с мебелью, самая необходимая одежда, ванна, книги, фортепьяно, бумага и чернила заключали в себе все земные блага, и, наверное, я более других способна была оценить оные. Но душа моя все страдала, меня не покидала мысль о бедном кн. Александре, которому грозила суровая погода, а, быть может, и вражеское нападение, а также мысль о войне, коей случайности пугали меня. Я помнила, в каком хаосе оставила я Польшу и все пережитые мною неприятности. Но более всего меня томила печаль при мысли о той будущности, которая мне представлялась.

ГЛАВА 12

Мое пребывание в Цодене, возмущение в Самогитии

“La vue seule des grands malheurs suffit à élever 1’âme au-dessus des idées vulgaires et lui inspirer quelque dignité”.*

“Я только от печки умею танцевать”

Первые дни моего пребывания в Цодене были отмечены тревогою. Я не имела никакого прямого известия от мужа с момента нашей разлуки. Я только знала, что в такой-то день Великий Князь покинул Брестовицу, в такой-то направился в Белосток, а затем должен был перейти границу. Но я также знала, что неприятельский корпус в 12 тысяч человек поджидал его, встав кордоном от Белостока до Устилуга. Внезапно в наш уездный город Бауск и в округу пришла весть, будто по возвращении Великого Князя в пределы Царства Польского, польский народ принял его сначала криками радости и одобрения, поднес ему хлеб-соль, но будто бы расположившись со своим штабом на ночлег, Великий Князь был убит вместе со свитою... Мне бы не следовало давать веру подобной болтовне, но признаюсь, что в том расположении духа, в котором я тогда находилась, и уже побывав свидетельницею ужасных сцен, я поверила возможности этого нового предательства, тем более, что неосторожность моих соотечественников была мне известна. Я предалась отчаянию. На третий день я получила, наконец, сразу три письма от мужа. К счастию, они опровергали все предыдущие слухи. Я возблагодарила Господа и отныне обещала себе верить только достовер-

** “Одного вида больших несчастий довольно, чтобы возвысить душу над пошлыми идеями и вдохнуть в нее некоторое достоинство”. (Пер. с фр.)

113

ным вестям: в первый и последний раз совершила я подобную ошибку, и она могла бы дорого мне обойтись.

Наша армия продвигалась в Польше, и Императорская гвардия должна была ее усилить. Она выступила уже из Петербурга и направлялась к Риге. Одна ее часть, вся гвардейская пехота, должна была проходить через Цоден с остановкою на два дня. Я отдала необходимые распоряжения и готовилась встретить гостей, полагаясь на их снисходительность. Прежде я никогда не живала в моем замке. Цоденское имение было приобретено моим батюшкой71, когда я выходила замуж, и с той поры, как оно мне принадлежит, мне случилось провести там всего несколько дней в одну из моих поездок между Варшавою и Москвою. Поэтому дом, старинный образец голландской архитектуры, являл собою жилище хотя и удобное, но лишенное всякой роскоши. Это устраивало меня, закаленную в лишениях, но блестящая петербургская молодежь должна была быть более взыскательна. К тому же при мне было очень мало прислуги, и потому мне пришлось потрудиться, чтобы хорошо принять и разместить гостей. Мне удалось, однако же, обзавестись всем необходимым и по возможности все устроить. Правду сказать, мне доставляло удовольствие и в своем дому оправдывать прозвище, в шутку данное мне мужем: маркитантка главной квартиры. Я приняла защитников Отечества как могла лучше и имела случай немного поправить суждения некоторых из этих господ о легкости, с которою они намеревались разбить польскую армию.

Заметно было, что в Петербурге не поняли сути варшавского мятежа, смотрели на него, как на простой бунт, а не как на восстание в духе времени, потрясавшем Европу. Польская армия не была более машиной, подчиненной одному лицу. Каждый человек в этой армии (увеличенной почти вдвое с момента восстания) был воодушевлен общим делом, и война в Польше могла стать войной национальной. Еще немного, и она сделалась бы всеобщей европейской войной. Наша молодежь, охваченная воинственным пылом, отвергала всякое мнение подобного рода и в своем самохвальстве забывала, что поляки, всегдашние враги русских, обладали теперь армией, организованной наилучшим образом, и что они опирались на успехи пропаганды. Поэтому, смело пренебрегая опасностями, всем сердцем преданные делу Государя, наши воины не должны были спешить со своими суждениями об этой кампании, где их поджидало столько неудач. Конечно, дальнейшее доказало, сколь безумно было польское предприятие, но разве не безумием и с нашей стороны было полагаться только на беспрерывные удачи и триумфы!

Итак, в течение трех недель я принимала у себя офицеров гвардии, размещала их и угощала, как могла лучше. Полки сменялись каждые два дня. Офицеры промелькнули предо мною словно в волшебном фонаре. Они, казалось, мало обращались в свете. Но так как тогда я видела и хотела в них видеть только защитников Отечества и мстителей за оскорбление, полученное всеми нами, то я придавала мало значения их манерам и умению вести себя в обществе. Назову, однако, некоторых из этих господ: барон Зальца72, капитан Павловского полка, который, казалось, лучше других понимал суть событий и был довольно скромен, тогда как его спутники были преисполнены презрения ко врагу, против которого шли сражаться. Пущин73, капитан гренадерского полка, забавлял меня необычайною веселостью своего характера и склонностью к шутке. Как и его товари-

114

щи, он рассматривал польскую кампанию как непременно успешную, но он, по крайней мере, придавал своим рискованным суждениям столь смешной оборот, что я не могла не смеяться, хотя и оспаривала оные. Он говорил, среди прочего, будто польские женщины, которые, словно амазонки, записывались в войско, делали это лишь в нетерпении сблизиться с русскими, к которым во все времена питали и выказывали любовь, зато к своим польским мужьям они будто бы питали отвращение и разводились с ними сразу после замужества; что по крайней мере с этой стороны мы должны быть уверены в успехе; что они первые отворят нам двери, и еще много подобных вещей. Не стану говорить о прочих офицерах, со всеми я имела более или менее тот же разговор и в иное время видела бы в большинстве из них только повес, невежд и хвастунов.

Дмитрий Петрович Резвой

Но тут произошла довольно необычная встреча. Мне доложили, что пришел Бастионов, из Московского полка. Он был один. Я пригласила его войти, предложила чаю и провела с ним вечер, никоим образом не догадываясь, с кем говорю. Так как он должен был пробыть у меня два дня, то на другой день я послала за ним. Мы беседовали о многом и, коснувшись различных предметов, заговорили о минувшем царствовании и об особе графа Аракчеева74. Сама того не подозревая, я затронула чувствительную для нас обоих струну. Молодой человек не скрывал своей неприязни к всесильному министру, бывшему причиною несчастия его отчима. Эти последние слова стали для меня словно лучом света. Я спросила, как звали его отчима, и тут узнала, что речь идет о моем дядюшке75. Тогда я поняла, отчего приняла своего гостя за другое лицо: виною тому был мой слуга, исказивший его имя, настоящее же имя его было Бастион. Мне вспомнилась романтическая история моего дядюшки, я ближе познакомилась с новым кузеном, и разговор двух чужих людей сделался разговором двух родственников. Дядюшка имел несчастие увезти замужнюю женщину и имел от нее детей.

115

В России нет развода, и дядюшка очень горевал, не могши узаконить своих детей. Приехавший в Цоден г-н Бастион носил имя первого мужа дядюшкиной жены, но на самом деле не был его сыном. Все эти подробности были хорошо мне известны, но я не знала никого из дядюшкиной семьи. Я испытывала истинное удовольствие говорить о моем семействе в тот момент, когда я словно возвращалась из иного мира, была разлучена с родными и совсем еще недавно страшилась, что больше их не увижу. Г-н Бастион был не менее меня удивлен, повстречав меня на своем пути, но сначала он принял меня за одну из моих племянниц76, носящую ту же фамилию. Наконец, оба недоразумения выяснились, и мы стали обходиться друг с другом по-родственному. Я находила удовольствие говорить о покойном дядюшке, которого очень любила. Кроме порицания, которого заслуживал его поступок с Бастионом, он был самым лучшим, самым остроумным и самым любезным человеком на свете. Генерал от артиллерии из самых заслуженных, обожаемый солдатами, уважаемый в армии, он попал в немилость гр. Аракчеева, и гонения, которым он подвергался, свели его в могилу. Любовь сгубила его, а могущественный недруг довершил его разорение. Встреча с Бастионом доставила мне приятную минуту, зато другая встреча позволила испытать еще большее удовольствие.

Надежда Васильевна Резвая

Как-то раз я что-то писала, сидя перед зеркалом, вдруг вижу, входит без доклада офицер в шинели и молча останавливается в дверях. Таковое явление удивило меня, я поднялась, пошла ему навстречу и тут с радостью узнала моего деверя, кн. М. Голицына77. Я бросилась ему на шею, и сей миг словно перенес меня в семью, я почувствовала, будто вернулась с того света. То был первый из ближайших моих родственников, кого я увидала после катастрофы, и мне было бы трудно описать охватившее меня ощущение. Кто никогда не разлучался с родными с мыслию не увидеть их более, кто никогда не переживал ужасов резни и

116

злодеяний мятежа в чужой стране, тот не поймет, быть может, что испытываешь, когда, ускользнув из вражеских рук, ты словно чудесным образом переносишься на родную землю и, пробыв в одиночестве, встречаешь кого-то из близких, брата, друга. Кн. Михаил провел у меня несколько дней. Состоя адъютантом кн. Щербатова78, который командовал Императорской гвардией и тогда находился в Риге, мой деверь несколько раз получал позволение навестить меня в Цодене. Проведя вместе несколько дней, исчерпав все темы разговоров, столь интересных нам обоим, мы расстались. Гвардия должна была соединиться с армией. Я простилась с кн. Михаилом, которого люблю, как брата. Я молилась, чтобы Господь не оставил его. То была его первая кампания. Он отправлялся на войну со всем пылом молодости, с благородным сердцем и любовью к Отчизне. Успехи, которых он добился с той поры, полностью оправдали все мои ожидания. “Еще один храбрец, еще один мститель, — думала я, глядя ему вослед, — да не оставит Всевышний его и всю верную Государю армию!”

Итак, я осталась в моем уединении, в обществе сына и его гувернера. Я вела жизнь с виду однообразную и тихую, если бы не беспрестанная душевная тревога. Я окружила себя газетами и бюллетенями, поддерживала деятельную переписку с мужем и родителями, посылала за новостями касательно польских дел, и потому мое существование было отнюдь не покойно. Я приобрела несколько книг и фортепьяно, я могла рисовать, заботилась о сыне, но более всего читала публичные листки. У меня от природы отвращенье к газетам, и я могу назвать только две эпохи моей жизни, когда читала их с жадностью. В 1812 году, когда армия Наполеона вторглась в Россию, патриотизм, ненависть к чужеземцам и святость родительского очага, оскверненного неприятелем, воодушевили все сердца без различия возраста и пола. Весь народ поднялся, чтобы изгнать общего врага, и небывалыми усилиями, деяньями, которые отзовутся в потомках, изумленных таковым чудом, освободил Россию и Европу от завоевателя, коего владычество было столь же тяжело, сколь блестящи были его военные подвиги. Это наша Илиада. Я была очень молода тогда, но душа моя, задетая за живое, почувствовала всю тяжесть бедствия, обрушившегося на мое Отечество. День за днем следила я за событиями. Кровавая битва при Бородине лишила меня брата79 — кумира нашей семьи и, смею сказать, предмета всеобщего уважения. Затем пожар Москвы и разорение ее окрестностей, где мой батюшка имел усадьбу, которая была разграблена. Вместе с сокрушенными горем родителями я укрылась в провинции, с тревогою ожидая исхода событий. В ту пору политические дела были для всякого делом семейным, делом, в котором всякий участвовал всем сердцем, а бюллетени о сражениях и манифесты Императора Александра были единственным для всех чтением.

Другой эпохой, когда я взяла в руки газету, которой, так сказать, не видала со времени падения Наполеона, была польская революция, в которую я была вовлечена и которой все подробности, помимо того, что живо касались меня своею связью с делами моей страны, касались меня еще и потому, что я была лично ими затронута. Таким образом, для того, чтобы я занялась политикой, понадобились события чрезвычайные, новое всеобщее возбуждение. Это сделалось для меня потребностью и еще одним занятием в моем уединении. И ежели дела Отечества доставляли мне огорчения, то уж скука никогда не одолевала. Вовсе не сетуя на свое одиночество в деревне, посреди широких заснеженных полей, я, напротив

117

того, чувствовала, что оно лучше отвечает моему нравственному состоянию, нежели весь шум большого света. Противу моих опасений, противу интереса к событиям, который занимал меня целиком, противу моих мрачных мыслей, общество не предложило бы мне никакого средства, даже кратковременного. И потому я решилась, вопреки неоднократным приглашениям моих родителей, оставаться в Цодене, где я была к тому же ближе к театру военных действий и где скорее получала вести.

Князь Михаил Федорович Голицын

После нескольких более или менее незначительных стычек наша армия быстро продвигалась к столице Польши. Я думаю, что и с той, и с другой стороны тревожное ожидание решительного сражения было одинаково. Сама же я затаила дыханье в своем уголку, ожидая важного бюллетеня от 13/25 февраля. Вокруг распространились слухи, будто Варшава взята, и как было не верить этому? Все говорило за это, а подробности сражения при Грохове служили, казалось, тому подтверждением. Однако, инстинкт подсказывал мне не верить слухам, и он не обманул меня. Поверят ли потомки, что кровавая битва при Грохове, где нашли могилу 8 тысяч русских и коей первым результатом было взятие варшавского предместья — Праги, была для нас лишь скоротечною победою, бесплодным предприятием? Поверят ли, что депутация от всего купеческого сословия Варшавы и от мирных жителей явилась в русский лагерь и умоляла быстрее войти в город, потому как неприятельская армия обратилась в бегство, но фельдмаршал Дибич не сумел воспользоваться своим преимуществом? Что столько усилий были на-

118

прасны и что в минуту триумфа победа была упущена? Отступление русских в тот час, когда поляки полагали, что все для них потеряно, показалось им столь неестественным, что сбило их с толку, они вообразили, что это военная хитрость, и опасались западни. Увы, Свыше было предначертано, что мы обретем новую славу лишь через новые ошибки, иначе победа была бы слишком легкою и не избавила бы наших храбрецов от их самонадеянности. Итак, после упорного сражения, длившегося 7 часов, русские отступили, оставив поле битвы, отказавшись от самой идеи взятия Варшавы, и возвратились в место своего расположения в Милошне, в 2—3 верстах от города. Наши несчастные пленники, что были захвачены ночью 17/29 <ноября>, содержались в Королевском замке и терпели оскорбления от поляков, стали свидетелями и сражения, которое наблюдали из окон, и непонятного отступления нашей армии. Отчаянье охватило их, и минутная надежда, заставлявшая биться их сердца, сменилась горькою печалью пред еще долгим пленом.

Не берусь описать, что испытывала я, перечитывая бюллетень. Каким бы блестящим ни казалось мне самое дело, результат глубоко огорчил меня. Русские были в Праге и не вошли в Варшаву! 8 тысяч человек были принесены в жертву, и мы ничего не достигнули! Сраженье, однако, должно было стать решающим, но решенным для нас оказалось только отступление. В какую пучину несчастий могла низвергнуть нас эта неудача! (Я только от печки умею танцевать). Вероятно, многое будет написано про польскую кампанию. Сведущие люди будут трактовать ее по-военному, историки будут исследовать результаты, но никто, я уверена, не решит вопроса, на который и сам фельдмаршал Дибич затруднился бы ответить: почему он упорствовал в наступлении на Варшаву именно со стороны Праги — единственно укрепленной, стремясь именно в этом пункте идти по стопам своего знаменитого предшественника Суворова80 и пренебрегая прочими пунктами, остававшимися без защиты? Почему генерал Крейц81, который несколькими днями раньше сражения при Грохове столь счастливо подошел с юга на расстояние двух переходов до Варшавы, переправил по льду Вислы 8 орудий и обратил в бегство отряд в 300 человек, почему ген. Крейц получил приказ фельдмаршала повернуть назад и переправиться с пушками обратно? Не опасался ли фельдмаршал, как бы кто другой не вступил в Варшаву раньше его и не воспользовался счастливой идеей войти туда через Мокотовские ворота, т. е. через неукрепленный Бельведер, откуда отступал Великий Князь? Вот проблема, решение которой единственно в том, что фельдмаршал не имел разумно составленного плана. Он упорно настаивал на одной идее — войти чрез Пражское предместье, хотя бы сие обошлось гибелью половины его армии. Но неотвязная идея не есть план, и после первой неудачной попытки все должны были ощутить это. Фельдмаршал потерял голову, и дело, плохо начавшись, так же плохо и продолжилось.

В феврале месяце следовало опасаться полной оттепели и невозможности рисковать переправою, и Дибич приписал все свои промедления и ошибки этой причине. Однако, Крейц сумел же перейти Вислу, и если 8 орудий могли быть переправлены по льду два раза сряду, то спрашивается, отчего было не переправить и 80? Бюллетень о деле Крейца на левом берегу Вислы доставил мне живое удовольствие: я видела наших в двух переходах от Варшавы и мысленно следила за ними, ведь при нашем отступлении я проделала тот же путь. С нетерпением ожидала я счастливого исхода, но ожидания мои были обмануты, с одной сторо-

119

ны, нашим отходом, а с другой, неудачею фельдмаршала при Грохове. С той поры я стала думать, что теперь война будет бесконечною, что поляки, ободренные успехом, постараются разжечь мятеж и поднять литовские губернии. Я краснела от стыда в своем уединении и трепетала при мысли о том, что последует за столь печальным началом.

Граф Александр Иванович Кутайсов

Я получила письмо от мужа: оно было из Милошни, а должно было быть из Варшавы! Он уведомлял меня, что Великий Князь, полагая, что дело при Грохове проиграно, что кампания затянется надолго, и предвидя буквально все, что произошло после, принял решение оставить на некоторое время театр военных действий и отправиться к княгине в Белосток. Сопровождал Великого Князя только один из его адъютантов — Киль, а весь его штаб остался при фельдмаршале, в том числе и мой муж, отвечавший за походную канцелярию Его Императорского Высочества. Признательность связывала его с Августейшим и несчастным шефом, и он почитал своим долгом свидетельствовать оную всегда и везде. Таким образом, он продолжал свою службу в отсутствие Великого Князя (не предполагая, впрочем, что оно будет столь долгим), посылая свои рапорты в Белосток и разделяя, не будучи военным, все опасности и тяготы военной службы.

Другие люди, помимо меня, собрали и соберут еще факты, и им предоставляю я подробное описание перестрелок, сражений, наступлений и отступлений, успехов и поражений, которые чередовались во время всей кампании. Я намереваюсь только сохранить мои воспоминания и потому отмечаю в этом безыскус-

120

ном рассказе лишь то, что касается лично до меня или до близких мне лиц. Любознательного же читателя отсылаю к бюллетеням о военных действиях, иначе мне пришлось бы переписать сюда все тогдашние газеты. Я продолжала их читать, получала вести от мужа и, потеряв надежду скоро его увидать, забилась в своем скромном уголку, решившись дожидаться там окончания войны.

ГЛАВА 13

Отъезд из Цодена, пребывание в Риге,
поражение отряда Серавского

Так жила я в тиши до 21 марта, когда началось возмущение в Самогитии. Эта весть скоро дошла до меня, и хотя я предчувствовала это событие, но была до крайности встревожена. Этот очевидный результат происков поляков непременно должен был затянуть войну, а мои суждения на сей счет оправдались сверх меры. При первом же слухе об этом прискорбном известии, я послала собрать вокруг верные сведения, сама же поехала за более подробными новостями к г-ну Дерперу, жившему в 6 верстах от меня. Я узнала, что в нашем краю запасаются оружием, что Самогития охвачена восстанием, что посмели задержать фельдъегеря из армии к Государю, что пакеты, бывшие при нем, запечатали печатью нового Царства Польского и отправили его с оными в Петербург, что в Тельше, в Россиенах и других местах произошли убийства, что мятежники действуют успешно и в своей дерзкой самонадеянности имеют виды на Либаву, стремясь захватить какой-нибудь морской порт. Для них это было главным, Польша не могла продержаться без порта. Данциг ускользнул из ее рук, и потому Либава сделалась в тот момент предметом ее стремлений. Тем самым поляки все еще надеялись открыть для Франции способ поддержать их, так как они знали единственно свой интерес, не предвидя препятствий, разбивших их надежды, не заботясь, будет ли это выгодно союзной державе, не думая, что Франция ни в коем случае не может выступить против России, что она ограничится бранью против нас в своих газетах, но не сделает ни малейшего жеста ради Польши и что для нее легче дать полякам деньги, нежели войска. Но мятежники вообразили, будто французский флот сможет подойти к Либаве и, проникнувшись столь блестящей мыслию, подстрекали литовцев захватить порт.

Столь же храбрые, сколь непригодные воевать, шли они вперед и, надо сказать, сначала были ободрены некоторыми успехами. Они взяли Поланген и возгордились этим триумфом. В самом деле, это место было важно тем, что являлось сопредельным между Россией и прусскими провинциями, и оказавшись в руках литовцев, наши прямые сношения с Европой были тем самым прерваны или, вернее, затруднены. И действительно, иностранная почта не приходила несколько дней. Но тем и ограничились предприятия этих новых Дон-Кихотов. Курляндские лесничие, числом шестьсот, с графом Мантейфелем82 во главе, бросились на мятежников и отбили Поланген, который дважды переходил из рук в руки. Наконец, наши войска подошли со всех сторон, и скоро отдельные шайки мятежной армии, без управления, без дисциплины, одетые в лохмотья, со знаменами из нижних юбок и носовых платков, с деревянными пушками, были измотаны и великая армия рассеяна. Но она не была еще унич-

121

тожена, несмотря на значительное число пленных, которых ежедневно приводили в Ригу.

Оставалось еще важное дело: следовало очистить дорогу, связывающую Петербург с Царством Польским, она была во власти литовцев, и наши военные припасы попали к ним. Поневеж сделался их главным запасным магазином, Вилькомир был в их руках. Таким образом, отказавшись от своего завоевательного проекта на берегу моря, они ринулись в Виленскую губернию. Там их ожидала участь, сообразная их безумию. Но прежде, чем уступить в столь неравной борьбе, они не оставляли нас в покое, словно моська, донимавшая слона. Их гнали — они появлялись в другом месте. Их преследовали — они, казалось, бежали только затем, чтобы соединиться с сообщниками. Словом, то была гидра, коей головы снова вырастали и которую современный Геркулес сумел поразить, как будет видно потом, лишь после многих трудов.

Едва узнав про возмущение в Самогитии, я храбро принялась готовиться к отъезду. В 30 верстах от меня сражались, в 14 — учинили беспорядки. Зная толк в мятежах, я полагала, что даже если лава пощадит мои земли, я все же рискую быть потревожена и напугана появлением какой-нибудь шайки, из тех, что нападали на соседние замки в поисках оружия и фуража. А потому, хорошенько все обдумав и собрав самые достоверные сведения, я решилась переехать в Ригу и 21 марта* /5 апреля покинула свой скромный приют в Цодене, полная сожалений, что оставляю имение, где могла вести мирную жизнь, что нарушаю уединение, из коего, словно из ложи, заделанной решеткою, я могла рассматривать то, что происходило на мировом театре, могла следить за сценами, вызывавшими всеобщий интерес, и видеть все, в то же время наслаждаясь прелестью покоя. Ничего более утешительного не пришло тогда мне на ум. Горизонт, казалось, омрачался все больше, кругом были одни волнения, измена, ужасы всякого рода, война становилась бесконечною. Со слезами на глазах простилась я со славным Вестфалем и его женою, со священником, который очень старался удержать меня и, казалось, был обижен тем, что его красноречие столь мало на меня действовало, с моими крестьянами, которые в один голос просили меня остаться с ними и уверяли, что ежели литовцы и посмеют показаться в моих владениях, тогда все 500 человек, как один, подымутся, чтобы защитить меня. Благодаря их за заботу и искренно тронутая таковою преданностью, я полагала, однако же, что коль скоро война затягивается, то я долго еще не увижусь с кн. Александром, и что надобно, наконец, уступить пожеланиям моего батюшки, который настоятельно просил меня приехать.

Жребий был брошен, я отправилась. Едучи на крестьянских лошадях, я потратила целый день, чтобы проехать 54 версты до Риги. Мой мальчик позабавил меня в пути. У него выпал зуб, и бросая его на дорогу, он сказал мне: “Вот увидите, маменька, из этого зуба вырастут богатыри и победят литовцев!” После, когда до нас дошла весть об их поражении, он не преминул напомнить мне про зуб, посеянный им на дороге. Уже смеркалось, когда я приехала в Ригу, и потому я принуждена была заночевать в Митавском предместье, так как было слишком поздно, чтобы переправляться чрез Двину, по которой неслись уже льдины, что затрудняло переправу. Я провела в предместье две ночи и воспользовалась ку-

** Ошибка автора. Правильно: 24 марта. (Прим. публ.)

122

рьером, ехавшим в армию, чтобы послать весточку кн. Александру. Чрез Двину я перебралась лишь 23 марта* /7 апреля. С каждою минутою переправа становилась все опаснее. Я смогла переправиться только в 3 часа утра, пешком, по доскам, положенным на льдины (протяженьем с версту), а мои разобранные экипажи люди перенесли на руках. Не найдя, где поселиться в центре города, переполненного приезжими со всех сторон, я поместилась в Петербургском предместье (в “Золотом орле”), в трех небольших скверных комнатах.

Первою моею заботою было отыскать графиню Эльмпт83. Она приняла меня со всею любезностью. Я была мало ей известна и совсем не ожидала найти столь ласковый прием и столь искренное участие. Она живо расспрашивала меня про все, что случилось в Варшаве, про наше отступление, про горести, испытанные лично мною. Тема была неисчерпаема, а так как я хорошо ее знала, то сделалась интересною для общества особою. Всякий спешил составить себе ясное понятие о событии, коего подробности были неизвестны в Риге, как и повсюду, кроме тех мест, где все это происходило. В России или не пишут о происходящем, или ждут, чтобы написать, покуда пройдет полвека после события. Например, во время этой польской войны наши публичные листки потчивали нас реляциями кампании Орлова-Чесменского в царствование Екатерины II. Читая их, я ожидала, что с окончанием польской войны нам расскажут про нашествие Наполеона. И случилось так, что Господь отдалил срок новых несчастий России, а потому про польское восстание 1830 года речи нет.

Меня забрасывали вопросами, и так как я была занята единственно тем, что случилось в Варшаве, всеми последствиями роковой ночи и теми, которых еще следовало ожидать, то могла удовлетворить общее любопытство. Ни о чем ином не было и речи, и только интерес, который вызывал мой рассказ, позволял графине и ее друзьям терпеть мою тогдашнюю склонность к молчанию. Такое настроение было в тягость мне самой, но ко мне были снисходительны и очень хотели и даже старались меня развлечь. Заботами графини, ее прелестных дочерей и гостей дома я понемногу избавилась от тревожного состояния, в котором находилась почти все время. Всякий вечер с 8 часов до полуночи со мною случался своего рода нервический припадок, который доставлял мне много мучений: на меня находил страх, я едва дышала, нервы мои были напряжены. Наконец, в полночь наступало какое-то изнеможенье, погружавшее меня в сон. Ни за какие сокровища не согласилась бы я выехать вечером, и все шутки этих дам не поколебали меня. Так продолжалось долго: днем я бывала у графини, но в 8 часов вечера спешила к себе. Мало-помалу я вышла из этого нервического состояния, а неизменные заботы графини возвратили меня, наконец, к светским привычкам.

В Риге я захворала, и тут началось новое мученье из-за моей квартиры. Вечный шум, хожденье по коридору, беспрерывный лай собаки за стеною и, хуже того, — скверная игра начинающего музыканта, пленные над моею головою, бессонными ночами шагавшие по комнате в подбитых гвоздями сапогах, — все это не давало мне ни минуты покоя. К счастию, нашелся отличный доктор, г-н Мобес, который доставил мне облегчение, но в течение 10 дней я не покидала комнаты. Графиня Эльмпт выказала мне большое участие и часто навещала меня. Я не имела никаких известий от кн. Александра, а те, что приходили из армии, были

** Ошибка автора. Правильно: 26 марта. (Прим. публ.)

123

неутешительны. Вместо наступления наши войска пятились или же бродили по Царству Польскому, без определенного плана, без намеченной цели. Наконец, подробно ознакомившись с дорогами и болотами Польши, фельдмаршал приказал армии возвратиться в свои пределы, чтобы не допустить, говорил он, восстания Литвы и Волыни. Таким образом, был оставлен план взять Варшаву и отдален срок наказания тех, кто начали мятеж. Это отступление было полной неожиданностью для простого солдата. До крайности обескураженный отказом от наступления, раздраженный невозможностью отомстить за оскорбление, сокрушаясь о напрасно пролитой крови, с грустью и унынием возвращался он в Россию, которую покинул, чтобы пожать лавры и, особенно, чтобы покарать изменников, и куда нес теперь свои обманутые надежды.

И вдруг, в тот самый момент, когда армия ступила на русскую землю, милосердый Господь, наш всегдашний заступник, озарил нас новым лучом славы. Покуда главные силы армии переходили границу, отряд Серавского, силою в <...>*, направлявшийся к Ломже, был почти полностью уничтожен Ридигером84, который преследовал его до Казимержа, где неприятелю удалось переправиться чрез Вислу. Почти в то же самое время отряд Дверницкого85 был разбит <...>**. Оба эти сражения слишком известны и подробно описаны в публичных листках, и я не стану о них говорить. Можно вообразить себе перемену, которую это произвело в армии. Ее снова заставили повернуть, и уже не было речи о возвращении в Россию. Таким образом, Волынь избегнула опасности польского вторжения, что предало бы ее огню и мечу, и сия победа позволила нам перейти в наступление. Фельдмаршал смог возобновить действия в Царстве Польском, а солдаты, воодушевленные этим известием, горели стремленьем возвратиться туда. Эта вторая кампания или, вернее, та же самая, но возобновленная и лучше устроенная, позволяла нам надеяться на большие успехи, нежели первая.

ГЛАВА 14

Продолжение пребывания <в Риге>, отъезд в Петербург

Я решилась остаться в Риге еще на некоторое время и ехать не раньше, чем получу достоверные известия о том, что сталось с кн. Александром. Война, казалось, шла к концу, он приехал бы ко мне, и в этом случае я вернулась бы с ним в Цоден. В такой отрадной надежде я провела в Риге 6 недель. Дом графини Эльмпт был единственным моим прибежищем, и я не устану повторять, сколь много обязана ей за дружеский прием, который я там находила. Я бывала у графини почти каждый день, и под конец со мною обходились, словно с родною. Я всегда находила там приятное общество. Брат ее, г-н Б<аранов>, почтмейстер, женат на милой и любезной молодой женщине, и их дом сделался еще одним прибежищем для меня. Я познакомилась с графом Макгоули, шотландцем родом, состоявшим на русской службе. Это человек, коего приятные манеры тотчас вызывают к нему расположение, а его любезность укрепляет в таковом расположении. Г-н Мефреди, французский консул, также был весьма приятен в обществе. Он славный ма-

** Пропуск в оригинале. (Прим. публ.)

**** Фамилия пропущена в оригинале. (Прим. публ.)

124

лый, и стоит только выказать ему некоторую благосклонность, как он готов развлекать гостей. Были еще два английских негоцианта, из которых один был человек умный, но суждения его были мне несносны, особенно в злополучную эпоху, когда, воюя с поляками, мы вели войну и со всеми разрушительными идеями, с так называемым успехом просвещения, которое, по сути, есть затмение умов.

Я встретила там молодого Коцебу, сына сочинителя86, и Крузенштерна, сына мореплавателя87 и брата флигель-адъютанта Его Величества, бывшего тогда в плену у поляков. Оба молодых человека особенно привязались к моему сыну. Несколько дней в Риге находились семейство Шоппинг, г-жа Шурмер — супруга генерала, воевавшего тогда в Литве, и, наконец, граф Строганов88, генерал-адъютант свиты Государя, посланный на время в Ригу. Последний был опорою для всех. Всеми уважаемый, склонный к добру, просвещенный патриот, деятельный, беспристрастный, в Риге, в критических обстоятельствах, он был почитаем, как столп, на который можно опереться, и как безупречный судия в трудном деле. В городе было много поляков. Шлагбаумы на дороге в Литву не охранялись, и при менее строгом надзоре могли бы иметь место беспорядки. Генерал-губернатор барон Пален89 тогда отсутствовал. Обязанный лично выступить против мятежников Самогитии, он оставался там, покуда длилось восстание. Граф Строганов замещал его.

В Ригу ежедневно приводили пленных литовцев, в большинстве своем крестьян, недавно набранных и взявшихся за оружие поневоле. Участь этих несчастных была ужасна. Принужденные своими господами присоединиться к мятежникам, они делали это без охоты, а ежели хотели вернуться домой, то помещики гнали их за отказ драться, и потому они старались попасть в плен к русским. Для них это было средством спасения, и особенно они бывали счастливы попасть в руки гр. Строганова. Жители Риги так были разгневаны на поляков, что если бы им позволили, они бы побили их камнями. Однажды в месте для прогулок нашли листки, в которых говорилось, что предместья будут преданы огню. Этого оказалось довольно, чтобы национальная гвардия проснулась и чтобы никакая мера предосторожности не была позабыта. Но этого было довольно, чтобы встревожить и меня, ведь я знала толк в мятежах.

Приближалась Пасха, и разнесся слух, будто ночью, когда все верующие будут в церкви, пожаром в предместьях будет дан сигнал к мятежу. Это сделало такое впечатление, что никто не подумал покинуть свой дом, и горожане, которые не были в карауле, стояли у своих ворот. Обычные гулянья, качели — любимая забава русского народа — и прочие народные увеселенья были отменены. Пасхальные дни прошли в благоговейной сосредоточенности, без мыслей о развлечениях. Первый день этого прекрасного христианского праздника прошел тихо, второй также был спокоен, но следующая ночь опять сделалась для меня ночью волнения и страха. В полночь, едва я легла спать, как вдруг услыхала крики солдат на улице. Крики становились все сильнее, так что я вскочила с постели, будучи уверена, что это восстание. Я позвала горничную, велела разбудить гувернера и вся дрожа, еще не опомнившись ото сна и поспешно одеваясь, послала узнать, что случилось. Ответ был таков, что я принялась смеяться, как безумная: просто солдаты кричали что было мочи, чтобы остановить обоз, въезжавший через Петербургскую заставу, а так как возчики молчали, то солдаты и раскричались до того, что перепугали тех, которые не забыли польское восстание и могли опасать-

125

ся такового и в другом месте. Успокоившись, на сей раз я крепко уснула, чего давно со мною не случалось, ведь по миновании опасности хорошо спится. На другой день графиня с дочерьми много смеялись моему рассказу. Эти дамы не упускали ничего, чтобы сделать приятным мое пребывание в Риге. Они придумывали развлеченья и часто вывозили меня вопреки моему желанию. То обед в публичном саду, в прелестном обществе, то загородные прогулки с закускою на свежем воздухе, то поездка на левый берег Двины. Наконец, они заставили меня поехать даже в спектакль! Но немецкий театр не привлекает меня, и я побывала там только ради общества этих дам. Однако, я нашла там кое-что, доставившее мне удовольствие: то был один артист, который в перерывах между действиями так хорошо играл на тромбоне, что удостоился рукоплесканий.

Как-то раз, в одну из наших прогулок на другой берег Двины, мы задержались, и мост развели, чтобы дать пройти баржам. Нам пришлось ждать более двух часов, покуда его сведут, и стоя под ярким солнцем, мы очень бы досадовали, если бы не повстречали двух оригиналов, которые много нас позабавили. Сначала с нами заговорил небольшого роста француз, в первый раз приехавший в Россию. Услыша, что мы разговариваем по-французски, он обратился к нам со свойственной его нации непринужденностью: “Сударыни, вы француженки? — Нет, сударь. — А я подумал так, услыша, что вы говорите по-французски.” Мы вступили с ним в разговор и прежде всего узнали, что он сын негоцианта и что отец послал его в Россию для занятий торговлею. Так как он приехал из Парижа, то мы принялись его расспрашивать про дела в его стране, про Короля, и он отвечал: “Король славный человек, вот и все, но он сердит на вашего Императора. — Отчего же? — Да оттого, что Он хочет воевать с Королем. — Что за выдумки, Государь и не думает об этом. — У нас, однако, все говорят о войне и боятся, как бы снова не взяли Париж.” Я не могла удержаться от чувства национальной гордости, видя, что вопреки нашим неудачам в Польше, вопреки всем бедствиям, которые нас осаждали, мы все еще внушали страх одной из самых могущественных держав Европы, а память о наших подвигах во Франции все еще заставляла ее трепетать. Нам так и не удалось разубедить французика в том, что Государь имеет враждебные намерения против его отечества, и он остался при своих опасениях.

Затем два русских купца приняли нас за мещанок или горничных и вступили с нами в разговор. Мы узнали, что в тот же вечер им надлежит быть в карауле (так как с момента восстания в Самогитии купеческое сословие Риги образовало национальную гвардию). Один из них, которого мы назвали “серна” по цвету его платья, все обращался к гр. Марии Эльмпт и был по-своему любезен. Она же, с присущим ей остроумием, поддерживала разговор, не выдавая себя. Эти господа намекали нам, что хотя ворота крепости запираются рано, но если нам надобно, мы всегда можем свободно выйти, потому что они сами стоят в карауле, и им было бы приятно нам услужить. Мы поблагодарили их, и я не знаю, куда завел бы нас разговор, если бы графиня Эльмпт, потеряв терпение от долгого ожидания, не предложила нам, наконец, сесть в лодку и переправиться на другой берег. Мне трудно было решиться на это, так как я боюсь воды. В конце концов графиня прибегла к хитрости: когда лодка пристала к берегу, она села в нее с одною из своих дочерей и увлекла моего сына. Лодка отчалила. Тут уже мне пришлось преодолеть свое отвращение к воде. Графиня Мария и ген. Рокоссовский90 (он

126

бывал в доме графини), который приплыл за нами, поневоле занялись моею особою, и под их покровительством я отдалась волнам.

Мое существование в Риге, едва сделавшись приятным, вскоре должно было закончиться. Графиня, по обыкновению, расположилась провести лето в своей деревне (Свитен), на границе Курляндии с литовской стороны. Беспорядки отодвинулись дальше в Литву, и графиня могла жить в своем имении в безопасности. К Риге приближалась холера, таким образом, все побуждало покинуть город. С отъездом графини ничто уже не могло задержать меня, я с еще большею безопасностью, нежели она, могла вернуться в Цоден. Но я решила, что настала, наконец, минута уступить пожеланиям моего семейства, так как я не могла уже расчислить время моей встречи с кн. Александром. Наши дела в Польше, подошедшие, казалось, к развязке, снова запутались. Итак, я тоже готовилась к отъезду. В один из последних дней нашего пребывания в Риге, 6/18 мая, английский негоциант, о котором я говорила выше, устроил прогулку на свою дачу в окрестностях города. Я была в числе приглашенных, и хотя этот человек мне не нравился, я посчитала долгом принять его приглашение, потому что принадлежа к обществу графини и прочих дам, было бы невежливо отказаться. После недолгих уговоров я согласилась участвовать в этой прогулке, которая, впрочем, должна была стать последней. Общество было довольно многочисленно, дача красива, хозяин дома предупредителен, и мы почти целый день гуляли. В 9 часов мы вернулись к графине, и я простилась с нею, как с подругой. Я была взволнована, а мой сын заливался слезами. Эти дамы дали мне столько доказательств участия и дружбы, что расставаясь с ними, я испытывала самые горькие сожаления. Это они избавили меня от глубокой печали, в которую погрузили меня события, коих я была свидетелем или жертвою. Это они подняли мой дух и утешили в отсутствие кн. Александра. Беспрестанно занимаясь мною, они избавили меня и от того нервического состояния, в котором я находилась после стольких невзгод, они вернули меня к привычкам моей прежней жизни. Я очень им обязана, и мое сердце всегда будет полно чувством самой живой признательности.

7/19 <мая> графиня уехала в Свитен, а я, прежде чем предпринять путешествие в Петербург, пожелала еще раз побывать в Цодене. В тот же день я отправилась туда с сыном и его гувернером, оставив часть людей со всеми вещами в трактире “Франкфурт”. 8/20 <мая> я приехала в Цоден, где мне были очень рады. Мой сосед Дерпер нанес мне визит и сопровождал меня в поездке на одну из моих ферм. Затем я съездила в Альт-Роден, имение моего отца, расположенное в 11 верстах от моего. Я остановилась у Румма, батюшкина конторщика. Славные люди были польщены моим визитом и угостили меня завтраком. Я заглянула на минуту к г-же Арнольди, жене управляющего. Воротившись к себе, невыразимая грусть охватила меня. На сей раз я столь же торопилась покинуть Цоден, сколь сожалела оставить его шестью неделями раньше. Однако, я провела там ночь и 9/21 <мая> окончательно простилась с доброю четою Вестфалей и вернулась в Ригу.

Моя поездка не имела ничего примечательного, хотя дорога от Риги до Цодена представляла тогда своего рода опасность: бешеный волк необыкновенной величины разорял окрестности, особенно Балдонский лес, чрез который я проезжала. Сей хищный зверь уже наделал бед, и за ним охотились. Одна девочка стала его жертвою: волк бросился на нее и откусил нос. Все сопровождавшие

127

меня были вооружены, но волка мы нигде не заметили. Но едва мы выехали из лесу, как он выскочил оттуда, улегся на берегу Кеккау, верстах в 25 от Риги, и заснул. Тут местные крестьяне окружили его и, спящего, забили. На обратном пути, проезжая чрез Кеккау, мне объявили об этой виктории.

Я вернулась в Ригу 9/21 <мая>, в 4 часа пополудни. Я тотчас послала к г-же Барановой за экипажем и провела вечер у нее. Я получила вести о графине и повидала некоторых особ из того общества, в котором столь приятно провела 6 недель своей жизни. На 10/22 <мая> был назначен мой отъезд. Г-жа Баранова, гр. Строганов, Макгоули, Мефреди, кн. И. Голицын, г-жа Линден явились проститься со мною, и в 2 ½ часа пополудни я села в почтовую карету, направлявшуюся в Петербург. За три дня перед тем я отправила туда кучера с парою лошадей, моих верных спутников в невзгодах.

ГЛАВА 15

От 10/22 мая 1831 года до сражения на Понарских горах

Я проделала весь путь без помех, но это была игра случая, потому что лица, покинувшие Ригу сутками позже меня, оказались задержаны на две недели в карантине в Нарве. Такая участь постигла кн. И. Голицына и кое-кого из моих людей. Холера была уже возле Риги, а я нисколько об этом не догадывалась. Я и в дороге не думала об этом и всем, кто меня расспрашивал, чистосердечно говорила, что в Риге, которую я только что покинула, и речи нет о холере. Я путешествовала довольно скоро, хотя и давала себе отдохнуть по мере необходимости. Однако в Стрельне я не нашла лошадей, и мне пришлось задержаться и провести там ночь. Я приехала в Петербург только 14/26 <мая> в 9 часов утра. Мне надлежало проехать значительное расстояние от заставы до Арсенала, возле которого я должна была поселиться, и я имела время рассмотреть город. Признаюсь, что несмотря на красоту зданий, широкие улицы, каналы и пр., наружность его мне не понравилась. Он показался мне безлюдным, а дома, из-за непомерной ширины улиц, показались низкими. Будучи еще полна воспоминаний о Варшаве, о Риге, чем дольше рассматривала я то, что было пред моими глазами, тем живее представлялись мне города Германии и кварталы Парижа, где я бывала, и тем ниже оценивала я Петербург. Вид его не только не изумил меня, но показался мне холодным. Та часть города, через которую я проезжала, не будучи торговою, была неприятно пустынной. Позже, когда я сделалась жительницей Петербурга, я смогла убедиться, что первые впечатления не обманули меня.

Меня ждали у моего дядюшки, г-на Казадаева91, матушкина свояка, где и я, в свою очередь, ожидала найти и нашла совершенно дружеский прием. Я поселилась в его доме. Этот превосходный родственник уступил мне свои покои, а сам занял три небольшие комнаты, которые пустовали, потому что его сыновья находились тогда в армии. Едва устроившись, я послала уведомить о моем приезде моего дядюшку г-на Резвого92, матушкина брата, и скоро моя гостиная наполнилась. В Петербурге у меня есть родственники, с которыми я не была знакома. Меж родными знакомство делается быстро, и скоро мои кузены и племянники сделались у меня своими людьми. Все радовались, что я избегнула большого несчастия. Я же, в свою очередь, наслаждалась тем, что могу свободно дышать,

128

находясь в кругу родных, после того, как подвергалась столь многим опасностям и проделала такой путь, полный тревог всякого рода. Я могла, наконец, узнавать достоверные известия из армии и регулярно писать ко кн. Александру. Желая представиться Ее Величеству93, я обратилась для того к статс-даме кн. Волконской94, но в ответ получила лишь отказ. Двор недавно переехал в Петергоф, Государыня была в ожидании ребенка, и мне изволили ответить, что Ее Величество никого не принимает. Какова бы ни была причина, то ли тогда в самом деле не бывало представлений, то ли на варшавян смотрели косо и не допускали их ко Двору, но не скрою, я была чувствительна к этому отказу. Хоть я и не видала в том ничего личного, будучи слишком мало известна и слишком незначительна, чтобы угодно было целить таковыми стрелами именно в меня, я, однако же, с грустью думала, что хотя мы были только жертвами, на нас глядели, как на виновных, и что вовсе не интересуясь подробностями, касавшимися Великого Князя и княгини, даже не желали видеть лиц, которые были столь близки к Августейшим страдальцам. Кто лучше меня мог дать точные сведения про роковую варшавскую ночь, про весь наш печальный поход? Сообщить интересные подробности про катастрофу, известные только очевидцам и неведомые Двору? Князя И. Голицына постигла та же участь: он просил позволения представиться и получил отказ. Итак, смирившись со своею участью и набравшись терпения, мы решились остаться на некоторое время в Петербурге и ожидать последующих событий.

У меня были знакомые дамы, которых я поспешила посетить. Княгиня С. Трубецкая95 была одной из первых. Она приняла меня как сестра, пригласила к обеду и живо расспрашивала про варшавское дело, выражая признательность за дружбу, которую я не переставала выказывать ее брату, офицеру Уланского полка Великого Князя и нашему спутнику по несчастию. Я хорошо себя чувствовала в обществе кн. Трубецкой. Она приятная особа, умна, красива, с прелестным характером, с оживленною беседою. Будучи матерью многочисленного семейства, она казалась даже красивее очаровательных детей, окружавших ее. Я часто видалась с нею, а так как она жила прежде в Варшаве, то мои рассказы были ей вдвойне интересны. У меня было небольшое собранье рисунков, сделанных Килем, это были портреты многих лиц из варшавского общества, притом некоторые в смешном виде, что не мешало их поразительному сходству. Мы много веселились, разглядывая их с кн. Трубецкою, они служили как бы картинками к моим рассказам. Княгиня даже попросила показать их Государыне, уверяя, что это весьма Ее позабавит. Я подчистила некоторые надписи, которые могли быть неучтивы, и отдала княгине свою коллекцию. Государыня так веселилась и нашла сходство столь отменным, что Ей угодно было спросить, не желаю ли я дать Ей копию с одного из этих портретов (то был портрет Забоклицкого, камергера и церемониймейстера). Я поспешила предложить Ей подлинник, что и поручила кн. Трубецкой.

Среди особ, встреченных мною в Петербурге, я имела невыразимое удовольствие снова увидать г-жу Шимановскую96, пианистку, и ее сестру Казимиру. Обе дамы, которых я знала и столь часто видала в Варшаве и с которыми была столь близка, в момент мятежа находились в Петербурге. Я писала к ним из Высоко-Литовска, из Курляндии, из Риги, и эти непрерывные, сквозь события, письменные сношения, эта переписка, неподвластная революциям, предшествовала нашему

129

свиданию. Мы встретились, как встречаются после разлуки, и наша взаимная дружба нимало не пострадала от злого духа суждений, что разорвал так много связей и разделил столько семейств. Встреча с ними целиком перенесла меня в Варшаву. Мы вместе занимались музыкой. Ничто не напоминает о прошедшем сильнее, чем давно знакомые звуки. Мы переиграли весь наш репертуар. Старые романсы, куплеты, прекрасные concerti* Гуммеля97, ноктюрны Фильда98 заставляли меня позабыть на миг печальную катастрофу, жертвою которой я чуть было не сделалась. Г-жа Шимановская даже устроила для меня небольшой вечер и была столь любезна, что сделала вариации к плохому романсу, который я когда-то сочинила, переложив его для нескольких голосов. Ее дочь Целина99 пела его своим красивым голосом, ей вторили г-жа Шишкова и г-н Прежинский, сама г-жа Шимановская играла на фортепьяно. У нее я встретила кн. Максимилиана Яблоновского100, и мы были взаимно рады увидаться вновь. Несчастие сближает людей. Бедный князь оставил жену и детей в Варшаве, а сам, когда вспыхнул мятеж, находился в своем волынском имении. Он отправился в Петербург, где был задержан медленным ходом событий. Он не имел возможности соединиться с семейством, но мог, по крайней мере, получать известия через Берлин, именно таким образом доставлялись письма из Петербурга в Варшаву. Я сообщила ему все, что знала касательно его родных. Он часто посещал меня во время моего пребывания в Петербурге.

Мария Шимановская

** Концерты (итал.) (Прим. публ.)

130

В ожидании вестей от кн. Александра я посетила гробницу Императора Павла — благодетеля моего семейства, могилы тетушки101, бабушки102 и Невский монастырь. Я также возобновила прежние знакомства. Г-н Опочинин, которого я покинула в Брестовице, часто приезжал ко мне обсуждать бесконечный польский вопрос. Как и я сама, он был в тревоге: его сын103 находился в армии. Я поспешила навестить г-жу Шахматову104, урожд. Ланскую, которую хорошо знала в Варшаве, откуда она уехала перед самой революцией. Она ввела меня в дом своих родителей105, где меня очень ласково приняли. Это был один из приятнейших домов, какие я знала. Добрейшей души старик-отец, превосходная мать, четверо сестер, соперничавших в уменьи нравиться, обилие гостей, никакой принужденности, никакого этикета, утонченное воспитание, просвещенный ум, учтивость и гостеприимство прежних времен, сердечность, столь редкая в Петербурге, составляли очарование этого семейства. Нежность, царившая меж сестрами, была примерною, они, казалось, имели одну душу, и эта душа излучала то, что привлекало к ним друзей. Они умели соединять священное чувство патриотизма с христианскою любовью и негодуя, как и все мы, на польскую измену, не отвергали, однако, поляков, которых знали прежде. Их гостиная был убежищем для поляков, но они умели отличить предателя от несчастного, опечаленного неверностью своих сограждан. Быть может, иной раз их снисходительность бывала излишнею, но сей недостаток зависел от их характера, а не от суждений, они по природе своей были добры и ласковы.

У них я встретила кн. Любецкого, но я не заговорила с ним и едва ответила на его поклон. Еще недавно я видела его во Влодаве, когда, уполномоченный временным правительством, он явился представиться Великому Князю, прежде чем отправиться в Петербург. Я знала все предшествовавшие обстоятельства, следила за ходом революции, мне были вполне известны и тайные интриги кн. Любецкого, и дерзость его речей к Великому Князю, и его безумное самомнение, и его лукавство. Я знала его за одного из пособников всего, что замышлялось в Польше, за одного из усерднейших сторонников мятежа, за одного из первых действующих лиц ночи 17/29 ноября, наконец, за представителя нового правительства, за первого, кто подал свой голос за арест Великого Князя, и мне невозможно было преодолеть неприязнь, которую он мне внушал. Будучи почти во главе движения, этот дважды изменник рассудил затем, что придется дать ответ, и чтобы благополучно выйти из положения, он добился от временного правительства назначения уполномоченным при Государе, т. е. в случае, если бы он был плохо принят как уполномоченный, он мог бы сказать (что он и сделал), будто принял это поручение только для того, чтобы покинуть Царство Польское, что будучи рожден в России и воспитан в кадетском корпусе, он гораздо более русский, чем поляк. Не предпочтительнее ли откровенные мятежники, нежели изменники такого рода? Известно, каким образом был он принят при Дворе (как министр финансов Царства Польского, а не как депутат), но ловкий интриган, он добился, что в Петербурге его терпели, потом он был допущен в общество, а позже назначен членом Государственного Совета.

Среди поляков, бывавших у Ланских, я встретила гр. Грабовского (Стефана)106. Он был более чистосердечен, и если открыто говорил про наши неудачи, то не менее того спешил восхвалять наши успехи. Увы, в ту пору они не были еще особенно блестящими. Однажды там появился гр. Ланжерон107, он подошел ко

131

мне и спросил: ”Как, вы уже не в Варшаве?” Это было забавно, и я рассмеялась. И. Озеров108, коего я знавала в Париже и Варшаве, г-жа Гогель, семейство Танеевых, г-жа Архарова109 — одна из моих давних знакомых, м-ль Сумарокова, семейство кн. Сергея Голицына110, состоящее в родстве с моим мужем, кн. Наталья Куракина, г-жа Храповицкая, графиня Остерман, г-жа Веревкина, Софи Моден, гр. Орлова111, г-н Обресков были те особы, коих я много раз видала во время моего пребывания в Петербурге. Они были отменно доброжелательны ко мне, в их глазах я была интересною жертвою.

Графиня Елизавета Алексеевна Остерман-Толстая

Все наши разговоры касались польских дел. Все ожидали решительного удара. Люди мыслящие хорошо видели, что для нас положение вещей было не блестяще, что возмущенная Литва много препятствовала окончанию уже слишком затянувшейся войны. Все пребывали в печальной неуверенности, которую нисколько не могли успокоить жалкие бюллетени о военных действиях, которые посылал нам фельдмаршал, как вдруг получено было известие о сражении под Остроленкой. Казалось, это блестящее дело обещало близкий конец стольким несчастиям, но то ли наши герои не воспользовались, как это часто случается, своею победою, то ли фельдмаршал составил план, известный лишь ему одному, то ли Провидению угодно было затянуть урок, коль скоро мы недостаточно его усвоили, но сражение под Остроленкой, где наши войска, завладев мостом, могли бы преследовать неприятеля до Варшавы, не послужило к окончанию войны, но стало причиною к ее продлению. Генерал Гельгуд112 (которого я знавала в Вар-

132

шаве) с корпусом в 24 тыс. человек перешел границы Империи, соединился в Литве с мятежным войском, опустошил край и наступал на Вильну. Он был уже в 7 верстах, когда гвардия Вел. Князя Константина113, подошедшая из Гродно, под командованием ген. Куруты, бросилась навстречу неприятелю и после сражения на Понарских горах оттеснила его, спасла город и гнала Гельгуда до Ковно. То был решающий удар, поразивший литовскую гидру. Корпус Гельгуда был разбит, сам генерал убит своим адъютантом Дембинским, остатки корпуса какое-то время блуждали в лесах, потом были оттеснены в прусские пределы и, наконец, принуждены были сложить оружие. Словом, результаты той победы были значительны. Я получила вести от кн. Александра и перевела дух. Никогда не быв военным, по прихоти судьбы он побывал под обстрелом в Грохове, Остроленке и на Понарских горах, но к счастию, ядра пощадили его, равно как и холера, уже свирепствовавшая в армии.

ГЛАВА 16

Пребывание в Петербурге, кончина Великого Князя

Воспрянув духом, я продолжала жить в Петербурге, среди довольно многочисленного для меня общества, хотя мой батюшка торопил меня с приездом. Но в ту пору многие причины мешали мне ехать к нему. Я часто бывала на островах у г-жи Храповицкой, у Вавы Голицыной, у кн. Лопухиной и у кн. Сергея Голицына. Однажды после обеда я вместе с маленьким Евгением поехала в Царское Село, куда недавно перебралась кн. Трубецкая. Я отправилась туда в 4 часа, приехала в 6, пробыла с княгинею до 10 ½, а ночевать вернулась в Петербург. Кн. Трубецкая показала мне все, что было возможно в столь короткое время. Мы посетили самые красивые уголки парка, прекрасную ферму, изящную башню Вел. Князя Александра, изваяние Спасителя, поставленное покойным Императором Александром, но мне не хватило времени осмотреть Дворец. Г-жа Черткова114, урожд. Строганова, провела с нами весь вечер и содействовала полученному мною удовольствию. Она соединяла в себе ум, веселый характер и очаровательную любезность и при изысканности манер особенно пленяла простотою в обращении. Князь и княгиня Кочубей115, будучи у кн. Трубецкой, начали со мною долгий разговор про польскую революцию, им очень хотелось, чтобы я возобновила свой рассказ. Но княгиня сжалилась надо мною, потому что я не встречала в Петербурге никого, кто бы не просил меня рассказать, от начала и до конца, про всю катастрофу и про наши невзгоды. Таким образом, на сей раз меня пощадили.

Мы по-прежнему были в ожидании известий из армии, которою командовал фельдмаршал Дибич. Наши войска действовали в Царстве Польском по всем направлениям. После сражения под Остроленкой следовало ожидать более удовлетворительных результатов, и это убеждение было так сильно, что в петербургском обществе совсем не замечали несчастий, которые еще тяготели над нами и длились уже около 8 месяцев. В свете все шло своим чередом, публичные увеселенья, частные собранья — все было in statu quo*. Ни в одном уголку города не отзывались на варшавское потрясение. Даже те лица, коих

** В прежнем положении (лат.). (Прим. публ.).

133

дорогие существа подвергались опасностям войны, были довольно спокойны, и в то время, как я была поглощена польскими бедами и тревогами, вокруг меня говорили о спектаклях и блестящих свадьбах. Готовились две свадьбы, которые должны были соперничать в роскоши: княжны Александрины Волконской116 с г-ном Дурново и князя Белосельского117 с м-ль Бибиковой. Мне называли подарки, обилие бриллиантов, а я читала бюллетени, и мои раздумья были вовсе не веселы. Когда слишком проникаешься одним предметом, трудно понять, как это прочие люди могут быть равнодушны к нему, и в ту пору мои чувства сильно отличались от чувств петербургского общества. Быть может, и я сама делала на общество такое же впечатление!

Будучи недоволен нелепыми бюллетенями фельдмаршала и медленным ходом дел в Польше, Государь послал в армию гр. Орлова со своими точными приказаниями. Тем временем фельдмаршал Паскевич118, герой Эривани, получил повеление покинуть Азию и возвратиться в Петербург. Но только что гр. Орлов прибыл в главную квартиру Дибича, как тот скончался, полагают, что от припадка холеры. Согласно повелению Его Величества, тело Дибича было привезено в Петербург и погребено в <...>*.

Граф Паскевич приехал и пробыл в Петербурге несколько дней. В его свите, в большинстве своем состоявшей из азиатов, находился перс из Эривани, Али Мирза, о котором следует сказать несколько слов. Юноша 17 годов, довольно приятной наружности, дитя природы, той азиатской природы, что является колыбелью человеческого рода, он был решителен, вспыльчив, по-своему добр, т. е. способен на привязанность и благодарность, но притом мстителен, потому что считал месть долгом. Он почитал все, что полагал священным, презирал жизнь, обожал своего Пророка и, хотя созданный Богом из азиатской глины, начинал приобщаться к европейскому образу жизни. Он был наделен восприимчивостью, свойственной азиатам, и наблюдая обычаи, столь резко отличные от обычаев его народа, он с жадностью задавал вопросы и уже довольно сносно изъяснялся по-русски, ошибки же придавали его речи еще большую выразительность. Я познакомилась с ним у г-жи Обресковой, где он часто бывал. Он привязался ко мне: ему сказали, что я имеретинка, что мой батюшка родом из Кутаиса. Это особенно его заинтересовало, словом, он пожаловал меня своею дружбою, называл сестрою, что на Востоке означает священное, дорогое существо, к которому питают нерушимую любовь, и просил позволения посетить меня. Знакомство состоялось, и сей оригинал являлся почти всякий день.

С самого начала он почувствовал себя непринужденно, поведал мне свою любовь к одной барышне-москвичке, особенною дружбою пожаловал моего сына, расспрашивал меня про родных, про мужа, огорчился, увидав следы сыпи на моем лице, и с участием спросил, что было тому причиною, как будто мог ее излечить, словом, сделался своим человеком в доме. Он носил национальный костюм черкесов: темно-синего сукна бешмет с серебряным галуном, перевязь, кинжал, шашку и круглую барашковую шапочку. Однажды разговор коснулся Ермолова119. Мой дядюшка Казадаев, у которого я жила, был в тесной дружбе с генералом, чьи

** Пропуск в оригинале. Генерал-фельдмаршал граф И. И. Дибич скончался от холеры 29 мая 1831 г. в д. Клешево, близ Пултуска. Сердце его предано земле в Пултуске, а тело погребено на Волковом лютеранском кладбище в Петербурге. (Прим. публ.)

134

заслуги принялся расхваливать. Мирза Али побледнел и пришел почти в неистовство. Мы старались успокоить его, но тщетно, он выхватил кинжал и, задыхаясь от гнева, воскликнул: “О, если бы он был здесь, если бы он был здесь! Если я его встречу, я всажу ему в сердце кинжал, я поклялся в том, это мой долг.” Я спросила, за что же, и тут узнала, что Ермолов был причиною смерти его ближайших родных. Али поклялся отомстить ему. “Не годится, — подумала я, — иметь дело с таким сумасбродом, ему ничего бы не стоило убить человека.” Будучи всегда при оружии, им нужен только повод. Вне службы они снимают шашку, но кинжал, говорил мне Али, есть такая вещь, с которою житель Востока не расстается никогда, равно как и с шапкою. Фельдмаршал Паскевич готовился ехать в армию, Мирза Али должен был сопровождать его. Он заранее предупредил меня об этом, чтобы я могла вручить ему письмо для кн. Александра. За день до своего отъезда он пообещал мне, что явится в своем самом парадном одеянии. Несколько раз он не заставал меня дома. Желая непременно увидать меня, он просил моих людей послать за ним, как скоро я вернусь. Я послала за ним карету, но он, в свою очередь, отсутствовал. Я уже не ждала его, как вдруг около полуночи двери мои отворились и появился мой Али Мирза, с видом победителя, в сиянии восточного великолепия: красный бешмет поверх белой рубашки в складку на манер современных греков, синие шаровары, красные сапоги, превосходный кинжал, турецкая сабля, словом, ослепителен. Я вручила ему письмо к кн. Александру, чем доставила ему большое удовольствие. На другой день он явился проститься со мною и поведал, с простотою, не принятой у нас, что находится в огромном затруднении: завтра рано поутру он должен ехать с фельдмаршалом, но остался без белья, которое забрала прачка. Я предложила ему из своих вещей все, что могло ему пригодиться, а также косметические снадобья, как душистое мыло, ароматические масла и пр. Мой дикарь обомлел от изумления и сказал, что в жизни своей не встречал женщины лучше меня, что я для него истинная сестра, и прочее в том же роде. Мы простились по-братски. В дальнейшем я убедилась, что он питал ко мне неизменную дружбу, он часто писал ко мне самые забавные, самые оригинальные письма, т. е. не умея писать, он обращался к прохожим, даже вовсе ему не знакомым, чтобы продиктовать письма ко мне.

Едва фельдмаршал уехал, ко мне пришли с известием, сразившим меня, о смерти Великого Князя Константина, который скончался 15/27 июня в Витебске. Я узнала об этом 18/30 июня. Муж мой терял в нем истинного благодетеля, отца, никогда не оставлявшего своего о нем попечения. Зная, сколь много был привязан к нему кн. Александр, и будучи сама предана его особе, я искренно оплакивала его кончину. Я была уверена, что мой бедный кн. Александр будет неутешен и, одинокий, вдали от родных, будет предаваться слишком оправданной скорби. Я уже писала в главе 12, что Великий Князь, предвидя бесконечные и досадные следствия бесполезного сражения при Грохове, удалился на некоторое время к княгине, в Белосток, и что мой муж продолжал свою службу при походной главной квартире Его Высочества, участвуя, таким образом, во всех походах гвардии. Тем временем Великий Князь переехал в Слоним, потом в Витебск. В Петербурге говорили, что его ждут в Стрельне, где он намеревался иметь отныне место своего постоянного пребывания. Это казалось мне мало вероятным. Зная Великого Князя и хорошо понимая, сколь мучительна была бы для него такая перемена после 16 лет, проведенных в Бельведере, где он соединял

135

власть наместника с жизнью простой, спокойной и уединенной, я полагала, что он найдет причины и предлоги, чтобы отдалить свой приезд. Да и какое существованье вел бы он в Петербурге после Варшавы? Там он был независим, здесь он сделался бы зависимым. Там никто не смел ему противоречить, здесь он ничего бы не посмел сам по себе. В Варшаве были люди, преданные его особе, даже среди поляков, но в Петербурге его не любили, и он платил взаимностью. Кроме того, здесь ему ставили в вину, что он не смог ни предвидеть варшавский мятеж, ни принять меры против оного. Привычный к независимой жизни, он был бы несчастлив в Петербурге. Роль княгини была бы не менее затруднительна меж Государыней и Великою Княгиней120, какое место ей определили бы? Ей, которая недолго была супругою Императора? Еще один случай досадить Великому Князю? Но Господь сжалился над Августейшим страдальцем. Смерть разрешила все трудности: холера, свирепствовавшая в Витебске, унесла его за 15 часов.

Граф Александр Федорович Ланжерон

Так окончило свои дни историческое лицо, замечательное своими достоинствами и прославленное небывалыми событиями. Будучи в праве занять престол, освободившийся с кончиною Императора Александра, он отрекся и уступил его своему младшему брату. Провозглашенный Императором вопреки своему желанию, он отказался от короны, первый присягнул брату и предпочел прекраснейшему на свете престолу свой скромный Бельведер. Прибыв на коронацию в Москву, Император Николай не смел и надеяться, что увидит своего брата Константина на торжественной церемонии. Великий Князь приехал неожиданно. Новый Им-

136

ператор не хотел верить фельдъегерю, опередившему Великого Князя, чтобы доложить о его прибытии, как тот сам явился в кабинет Государя (Который, говорят, бросился к его ногам). Во время обряда коронования, пред лицом Империи и представителями всей Европы, Великий Князь сам возложил на плечи брата Императорскую мантию. По этому поводу приводят остроту Императора Николая. 22 августа, в день коронования121, стояла великолепная погода, но во время церемонии небо вдруг нахмурилось. Константин сказал Императору: “Видно, быть грозе. — Я не боюсь, — отвечал Император, — ведь рядом со Мною громоотвод.” В то время, как Великий Князь скрытно, весь покрытый пылью, въезжал в Москву, народ узнал его и кланялся ему до земли. Часть населения была за него, и если бы он пожелал, он был бы встречен с триумфом и еще раз провозглашен законным Государем. Но тогда им владели более благородные чувства. Он приехал, чтобы показать москвичам, России и всей Европе, что он по доброй воле уступает престол и желает быть простым свидетелем счастия своего брата. Сияние этого счастия отражалось и на Великом Князе, становясь от того еще ярче. Это обстоятельство столь приумножило его известность, что по его возвращении в Варшаву, англичане нарочно приезжали туда, чтобы воочию увидать Князя, отрекшегося от Российской короны. В Москве только о нем и говорили, с любовью и называя самой интересной личностью. Такое отречение, столь всенародное и столь торжественное, было для него подлинным триумфом.

После всего этого он полагал, что сможет спокойно завершить свое поприще в Варшаве, среди своих трудов, возле обожаемой супруги. Он слепо полагался на любовь поляков и совсем, совсем не предполагал, что они смогут когда-нибудь предать его. Однако спустя 4 года они подняли на него кощунственную руку, и он был изгнан и преследуем! Варшавская катастрофа глубоко опечалила Великого Князя и ухудшила его здоровье. Он предвидел долгую войну, а также трудности своего положения. Каков бы ни был исход дела, в будущем его пребывание в Варшаве становилось невозможным. Милый его сердцу Бельведер, взятый ли русскими или в руках поляков, был для него потерянным раем. Если бы он мог предвидеть, каким образом он окончит свои дни и в каких нравственных мучениях, то предпочел бы искать смерти в Бельведере. Все эти печальные обстоятельства подточили его здоровье, и потому он поддался болезни, жертвою которой стал.

В обществе Великий Князь был одним из любезнейших людей, каких я знала. Наделенный большим умом и поразительной памятью, он был образован, красноречив, пленительно весел. Живой и забавный собеседник, он говорил охотно и всегда имел, о чем рассказать. Однажды он сказал мне: “Я все рассказываю и рассказываю, будто старая книжка. — Ваше Высочество, — ответила я, — но ведь это лучшие из книг.” Разговор его был доступен всякому. Он не был чужд ни одному предмету: политика, свет, спектакль, дела. Он находил время заниматься всем, много читал и излагал прочитанное со свойственной ему легкостью. Самые важные беседы вдруг уступали место куплету из водевиля, который он принимался петь своим хрипловатым голосом, а наши вечера в Бельведере заканчивались интересными анекдотами прошедших царствований.

Княгиня, по причине слабости нерв, была переменчивого нрава, но Великий Князь всегда бывал с нею одинаково нежен, их чета была совершеннейшим образцом супружеской любви. Посудите же, сколь огромна была эта потеря для княгини! На сей раз порвалась последняя связь, что удерживала ее на земле! После

137

этой катастрофы здоровье ее, и без того слабое, ухудшалось с каждым днем. Изнуренная душевными и телесными муками, княгиня медленно приближалась к могиле. Но прежде, чем навсегда покинуть сей мир, уже поблекший для нее, ей суждено было испытать еще одно страдание.

ГЛАВА 17

Холера в Петербурге, прибытие тела Великого Князя

Холера, ужасный пособник бедствиям, тяготевшим над нами, опустошала нашу страну. Она затронула многие губернии, она господствовала в Польше, свирепствовала в армии и, достигнув Москвы, приближалась к Петербургу. Эта новость, сначала тщательно скрываемая, стала, наконец, явною. Самые смелые не придавали ей значения, самые слабые трепетали. Не в похвалу мне будь сказано, потому что это чувство было безотчетно, но к моей большой радости у меня не было ни малейшего страха. Холера была уже в Твери, когда я стала готовиться к отъезду в Москву, уступив, наконец, пожеланиям моих родителей и предвидя, что, потеряв своего Августейшего шефа, кн. Александр не замедлит соединиться со мною в родительском доме. Итак, я приготовилась к отъезду, как вдруг мне объявили, что я не могу ехать, так как в Твери только что установлен карантин. Тогда я решилась ехать через Смоленск, хотя бы сделав крюк верст в 300, но холера была и там. Видя себя со всех сторон окруженною эпидемией или карантинами, я поневоле должна была остаться в Петербурге.

Холера надвигалась быстро, словно бурный поток, сначала она ворвалась в предместья, а после охватила все кварталы столицы. Доктора, полиция были подняты на ноги, карантины были предписаны в каждом доме, где случится больной. Г-н Казадаев, у которого я жила, захворал один из первых. Его доктор, существо слабое, робкое и до крайности перепуганное, шепнул мне на ухо, что он еще не докладывал по поводу дядюшки, но что ежели в течение дня тому не станет лучше, то он будет обязан закрыть его дом, и ежели я могу, то мне лучше перебраться в другое место. Мало напуганная болезнью, которую многие полагали заразною, но притом вовсе не расположенная оставаться взаперти, я решилась, не предупредив о том г-на Казадаева, опасения которого уважала, провести время карантина у другого моего дядюшки, что жил напротив. Переселение наше, наших людей, лошадей, экипажей и вещей произошло менее, чем за два часа.

Мне еще надобно было закончить несколько писем, что я и делала с совершенным хладнокровием, как вдруг лакей, вошедший за письмами, сказал мне: “В Петербурге бунт.” Не подымая глаз от бумаги, я произнесла: “Какой вздор!” Он отвечал: “Нет, ваше сиятельство, это серьезно, народ взбунтовался, кричит, требует Государя.” Я взглянула на него и увидала, что он бледен, как полотно. Нимало не смутившись и продолжая его выслушивать, я закончила письмо, запечатала его и только после этого покинула дом, перешла улицу и направилась к дядюшке. Было 6 часов вечера. В нашем квартале все было спокойно, но на Сенной и вдоль Гороховой в самом деле собрались толпы народу. Мои кузены, движимые любопытством, побежали туда и смогли вернуться домой лишь в 2 часа пополуночи. Можно себе представить беспокойство их отца! Что касается до меня, уже имевшей опыт народных бунтов, то я имела некоторый резон опасаться неприятных по-

138

следствий. “Неужто революции будут всегда меня преследовать?” — думала я. Уже смеркалось, а новости не становились лучше. Мы жили возле Арсенала. Вскоре я увидала, как прибыли четыре орудия и батальон пехоты, улица была полна войском и перегорожена для защиты Арсенала. Эта мера успокаивала меня касательно лично нас, но не в отношении самого события.

Восстание в Варшаве, неудавшееся восстание в Вильне, неусмиренная Литва, всегда готовая возмутиться Волынь, дух пропаганды — все могло заставить предполагать зловещие результаты и в Петербурге. Мне живо припомнилась Варшава, и я провела почти всю ночь на ногах. Народ совсем не верил в эпидемию и не желал знать про холеру. Он взбунтовался против докторов, которые приказывали забирать больных и насильно везти их в лазарет. В своей ярости народ остановил несколько подвод с холерными больными, разогнал их по улицам, прямо в халатах и ночных колпаках, подводы переломал и сбросил в каналы, докторов избил, кинулся к лазаретам и повыбрасывал из окон кровати, мебель, утварь. Притом он подозревал в отравлениях поляков и сам быстро расправлялся с этими несчастными, коли они попадались навстречу. Государь был в Петергофе. Он поспешил приехать и явился пред бунтарями. Они встретили Его криками “ура!” Его слова, сказанные голосом, призванным повелевать, заглушили их крики. Они хотели говорить, но Он приказал им замолчать и, стоя в коляске, посреди толпы, велел им опуститься на колени перед церковью, Сам подал в том пример, тут же заказал панихиду по тем, кто стали жертвами народной ярости, и заставил этих бунтарей просить у Господа прощения за свои жестокости. Затем Он объехал другие кварталы города, повсюду восстанавливая порядок. Я увидала Его, когда Он проезжал мимо моих окон: гнев и боль исказили Его прекрасные черты, лицо Его разгорелось и выражало борение чувств.

Поляки были заподозрены в подстрекательстве, некоторые из них были арестованы. С частных домов сняли карантины, ночные дозоры удвоили бдительность, Арсенал оставался под охраною, и через 3 дня это событие было в Петербурге забыто. Но эпидемия все продолжалась. Едва я переселилась к дядюшке, как там четверо умерли, а двое моих людей заболели. Целыми днями мы наблюдали одну и ту же картину: один гроб следовал за другим. Грусть и какая-то тоска овладели мною, особенно со смертью некоторых знакомых мне лиц. В течение недели повальная болезнь унесла г-на и г-жу Ланских, с которыми я видалась почти ежедневно. Жертвами ее стали кн. Сергей Голицын — родственник моего мужа, гр. Ланжерон, кн. Наталья Куракина, доктор Мудров122. Но как описать боль, которую причинила мне внезапная смерть г-жи Шимановской! Она была из тех, кто, как и я сама, совсем не опасались эпидемии, мы не обращали на нее внимания. Отменное здоровье и веселый нрав г-жи Шимановской обещали ей, казалось, долголетие. Я проводила, можно сказать, свою жизнь с нею и с ее милою сестрою Казимирой. Живость разговора этих дам, их неизменная ко мне дружба, на которую я искренно отвечала, их любезный характер, да еще музыка, это божественное искусство, соединяющее родственные души, и отсутствие этикета, и польская беспечность, и пылкость их сердец — все привязывало меня к ним, а уверенность в том, что и я ими любима, постоянно заставляла искать их общества. В воскресенье <...>* июля г-жа Шимановская с сестрою

** Пропуск в оригинале. (Прим. публ.)

139

были в костеле, а после приехали ко мне. Мы провели вместе время до полудня, делая планы на послезавтрашний день. Она была в прелестном расположении духа. Мы говорили и про холеру, но она была преисполнена отваги и потому говорила, что болезнь не постигнет ее. В следующий вторник она заболела, и в несколько часов безжалостная смерть похитила ее у детей, у старых родителей, у всего обожавшего ее семейства, у друзей! Нынче, когда пять лет миновало после этой потери и я взялась за перо, чтобы рассказать о ней, я все еще чувствую ту же боль, что чувствовала тогда. Я была подавлена ее кончиною, именно тогда поняла я весь ужас опустошительного бедствия. Охваченная скорбью, я не имела силы навестить опечаленное семейство и несколько дней провела дома, в окружении больных и умирающих, наблюдая на улице только покойников.

Наконец, на одиннадцатый день после кончины г-жи Шимановской, я собралась с силами и отправилась в ее дом. Приехав туда, я почувствовала такое стеснение в груди, что на лестнице мне стало дурно. Казимира и ее племянницы123 спустились ко мне, так как я решительно не могла подняться. Они сели в мой экипаж, и мы поехали подальше от дома. Я не сумела бы описать эту первую встречу, столь горестна была она для всех нас. Казимира очень любила сестру, которая платила ей взаимностью, они так хорошо понимали одна другую, их интересы были столь схожи! Г-жа Шимановская питала к сестре нежность совершенно материнскую, называла ее своим сокровищем, меж ими установилось столь большое доверие, столь большая близость, что теряя сестру, Казимира теряла все, поэтому страдание ее было глубоко и оставило неизгладимые следы. Я не была чужда их горю. Я не пыталась их утешать, мы плакали вместе, и я думаю, что в подобном случае это единственно допустимое средство утешения. Если вид предметов, посторонних нашему горю, и светские развлечения могут на миг заставить позабыть про горе, то облегчить его могут лишь сожаления наших друзей и вместе пролитые слезы.

Итак, я оставалась в Петербурге, вела печальный счет потерям, случившимся вокруг меня, и ожидала приезда кн. Александра. Между тем, холера пожинала свою жатву повсюду и наводила такой ужас, что все теряли голову. Самое страшное действие произвела она в Новгородских военных поселениях. То ли по наущенью, то ли из упрямства отвергать все лекарские средства, то ли из страха перед карантинами, но раздражение сделалось таково, что народ взбунтовался. Вмешалась вооруженная сила, для усмирения волнений были вызваны войска. Но на приказ офицера стрелять в бунтовщиков солдаты отказались повиноваться и опустили штыки, говоря, что среди тех людей находятся их отцы и вся родня и что они не могут в них стрелять. Офицер выхватил ружье из рук какого-то солдата и выстрелил. Это решило все: в тот же миг офицер был растерзан и бунт стал всеобщим: народ и солдаты пролили много крови, убивали дворян и лекарей, чинили жестокости, достойные народа, который не забыл еще дикость и варварство, из которых едва вышел. Весть об этом ужасном событии, которое я не стану излагать, потому что мое перо слишком слабо для подобных картин и лучше о нем забыть, нежели его описывать, эта весть скоро дошла до Петербурга.

Государь послал Орлова в Старую Руссу, а Сам поскакал в Новгород (расстояние в 180 верст Он преодолел за 9 часов времени). Он явился один среди бунтовщиков, приказал остановить коляску, сбросил шинель и встал во весь рост: “Вы хотите моей крови, — произнес Он, — ну, что же, Я перед вами, стреляйте,

140

Я приехал сюда искать смерти” (так это было мне рассказано). Ни один не шевельнулся, стыд объял их, и они успокоились. Тогда Государь велел наказать наиболее виновных, а одному взбунтовавшемуся батальону приказал идти в Петербург. Еще раз одолев революционную гидру, Он возвратился к Своему Семейству. Он оставил Государыню накануне родов. Какое мужество оставить Ее в такой момент, чтобы Самому явиться пред жестокими бунтовщиками! Какое хладнокровие среди них! Какое бесстрашие привести мятежных солдат почти ко Дворцу! Господь воздал Ему за величие Его души и ниспослал Ему радость вернуться к Государыне, счастливо разрешившейся сыном124 (28 июля).* Все, чем перестрадало Его сердце в эти дни разлуки и в течение всех 8 месяцев <от начала восстания>, было вознаграждено рожденьем Великого Князя Николая, что виделось добрым предзнаменованием.

И в самом деле, начиная с этого момента, горизонт наш прояснился. Литва была очищена, вести из Царства Польского становились более удовлетворительны, Паскевич приближался к столице Польши, все обещало близкий конец наших бедствий. Холера ослабевала, не было ни карантинов, ни возмущений, можно было свободнее ездить по стране. В Гатчине, однако, карантин не был снят, потому что там ожидали погребальный поезд Великого Князя Константина. Поезд прибыл 30 июля. Княгиня Лович лично сопровождала его. Александров — побочный сын Великого Князя, ген. Курута — начальник его штаба, мой муж, адъютанты и все состоявшие при его особе следовали за телом. Едва узнав об этом, я отправилась в Гатчину (1 августа). Другие дамы также поехали туда, чтобы отдать последний долг Августейшему усопшему, но строгий приказ заставил их вернуться обратно. Мне же повезло, и будучи подвергнута обязательному окуриванью, я была пропущена в Гатчину и подъехала ко дворцу. Въехавши во двор, я заметила адъютантов, моих сопутников по несчастию. Они поспешили к моей карете, и мы по-братски обнялись. Они послали за кн. Александром, который совсем не ожидал увидать меня. Посудите, какова была моя радость встретить его после 6 месяцев разлуки, живого и здорового, невзирая на все ужасы, окружавшие его. Но вообразите также, что испытала я, увидав у гроба всех тех, кого я привыкла видеть исполняющими приказания своего шефа с тем рвением, которое Великий Князь умел им внушать, и с тою преданностью, которой заслуживали его совершенно отеческие милости. Княгиня не принимала никого из города по причине заражения, которого все еще опасались. Но узнав, что я в Гатчине, она испросила у Государя, бывавшего у нее каждый день, позволение принять меня, изволив при этом сказать, что она не может без этого обойтись и что для меня должно сделать исключение. Я была принята. Боже мой, в какой момент я ее увидала! И в каком состоянии, и сколь сама я была опечалена! Бледная, как смерть, едва держась на ногах, она с трудом шла мне навстречу. Первую минуту мы молчали, потом она сказала: “Ну, вот, все кончено,” — и заплакала. Я разрыдалась. Она пожала мои руки: “Я знаю, что вы разделяете мое горе.” Мы говорили мало, княгиня была задумчива. Потом она сказала, что испросила у Его Величества особенное позволение принять меня: “Я должна была отказать другим, но вы!..” Она слегка коснулась последних минут Великого Князя и его печального пребывания в Витебске, рассказала, что от ее имени хотели создать бо-

** Великий Князь Николай Николаевич родился 27 июля 1831 г. (Прим. публ.)

141

гадельню или монастырь, но она отказалась, не имея лишних средств, и что в прошении, поданном ей по этому поводу, она в первый раз прочитала свой титул: “вдова Великого Князя”! Мы лишь слегка коснулись вопроса о Польше. Сквозь немногие слова, что она проронила, видно было, сколь ранили ей сердце несчастия ее родины. Про литовцев она сказала: “Они навсегда потеряли доверие Государя, а это так много значит!” Мы сели за стол.

После завтрака княгиня предложила мне осмотреть гатчинский дворец, где сама она еще не бывала. Мы обошли каждый уголок. Это могло бы стать своего рода развлечением, если бы не масса вещей, живо ей напоминавших о Великом Князе. Входя в покои, которые он занимал в детстве, бедная княгиня терзалась самыми горькими мыслями. Колыбель, в которой ее супруг провел свои первые годы, напомнила ей всю жизнь Великого Князя. Дворец, где некогда жил Павел I, это место, свидетель игр, воспитания и первых радостей Константина, покинутое им для пребывания в Зимнем дворце, а затем в Варшаве, ныне предназначено было принять его гроб и служить убежищем его вдове! Таким образом, пережив столь много перемен, наполнив свою жизнь столькими событиями, объехав Европу и удалившись в Варшаву, навсегда отказавшись от Петербурга, ему суждено было возвратиться в Гатчину. Колыбель и гроб Великого Князя суть две крайности, которым суждено было сойтись, но сколь много событий заключали они в себе! Сколько уроков! В глубокой печали обошла бедная княгиня весь дворец, да и все мы, ее сопровождавшие, были не менее печальны. Она была очень добра ко мне, и я должна с признательностью сказать здесь, что своим приемом она совершенно загладила свою неправоту предо мною в Брестовице, о которой я с сожалением рассказала в 10 главе. Я простилась с княгинею с такою грустью, словно предвидела, то это свидание было последним. Состояние ее здоровья давало мне повод думать, что конец ее близок. И в самом деле, ей недолго оставалось влачить свое горестное существование.

ГЛАВА 18

Визит в Гатчину, приезд в Рождествено

“Ah! rend-moi cet air pur où
jadis mon enfance respira le bonheur!”
Fontanes*

Я провела в Гатчине всего два дня и воротилась в Петербург, решившись, наконец, ехать в Москву. Я получила свидание с княгинею, поклонилась праху благодетеля, повидалась с мужем, и у меня не было более причин продлять мое пребывание вдали от родителей, звавших меня приехать. Кн. Александру надлежало оставаться до похорон. Довольно долго советовались о месте погребения Августейшего усопшего. Как Великого Князя его следовало похоронить в Невском монастыре, но как бывшего Императора — его место было в Петропавловской крепости. Последняя идея возобладала, но не будучи ни правилом, ни ис-

** “Ах, возврати мне тот свежий воздух, которым некогда дышало мое счастливое детство!” Фонтанес125. (Пер. с фр.)

142

ключением, с того момента было положено, что крепость станет усыпальницей Императорской фамилии.

Графиня Анна Петровна Кутайсова

После церемонии погребения кн. Александр намеревался просить об отставке, тихо жить среди родных и заниматься, отныне, только собственными делами. Но этот проект, казалось бы простой и естественный, встретил препятствия. Когда Государь был в Гатчине, Ему были представлены все лица, состоявшие при особе Великого Князя. Прием был очень милостив для всех. Каждый получил свое назначение, что же касается моего мужа, то Государь сказал ему с явною благосклонностью: “Теперь ты Мой и останешься при Мне, Я тебя не отпущу.” Как ни лестны были эти слова, однако кн. Александр подумал, что служба среди придворных интриганов никогда не будет ему ни приятна, ни выгодна, как была служба при Великом Князе, который относился к нему как к близкому человеку и с которым он был в непосредственном общении. В Петербурге же он будет в окружении недругов, завистников, и среди придворной суеты пожалеет о мирном уединении, к которому влекли его и собственные желания, и желания семейства. Но милости Государя перевесили все и придали ему смелости. Этот момент решил и его, и мою участь. Вместо родительского очага нам следовало находиться посреди блестящего Двора. Вместо отдыха, заслуженного долгими и нелегкими трудами, при здоровье, расстроенном шестью годами примерного усердия и походами, в которых работа канцелярии не прерывалась, кн. Александру надлежало приняться за дела и отказаться от верного блаженства ради весьма ненадежного счастия. Сама же я могла провести

143

со старыми родителями всего лишь несколько дней, и вместо того, чтобы посвятить им мою жизнь, я должна была еще раз огорчить батюшку, который ждал моего возвращения, чтобы более не расставаться со мною, словно он предчувствовал, что годы его сочтены. Словом, он еще раз обманулся в своих надеждах, и его, и мои надежды снова зависели от игры случая.

Граф Иван Павлович Кутайсов

Его пожеланием (последним, обращенным ко мне) было окончить свои дни на моих руках, именно мне предназначал он закрыть ему глаза, на меня возлагал он все надежды, а я должна была его покинуть! Я не предпочла его супружескому долгу! О, батюшка! Я всем была обязана тебе, потому что твои заботы взлелеяли мое детство и устроили благополучие всей моей жизни. Ты был мне лучшим на свете другом, самой крепкою опорою, истинным наставником, ты имел большие права на меня, и чего же просил ты за свои бесчисленные благодеяния? Чтобы я возвратила твоей старости хотя бы малую толику того, что ты не переставал делать для меня во всю мою жизнь. Твоя нежность и доверие ко мне никогда не изменялись. Я же обожала тебя со всею пылкостью души, но однако, участью, общею для всех женщин, я подвергала иногда испытанию свою привязанность к родителям. Мы всегда позволяем себе уравнять ее супружескому долгу и подчинить оному, не вдумываясь, которое из двух более свято. Нынче, когда миновали три горькие года после несчастия, лишившего меня батюшки, я все еще чувствую всю тяжесть запоздалых и бесплодных сожалений, зачем я не окружила его всеми заботами, зачем не посвятила свои дни тому, чья жизнь близилась к концу!

144

Графиня Прасковья Петровна Кутайсова

Итак, 8/20 августа я простилась с дядюшкой, чье гостеприимство столь мне пригодилось и у которого я провела 3 месяца вместо 2 недель, и с моим бедным кн. Александром, которому еще предстояли горестные дни, покуда останки его благодетеля не предадут земле. Я отправилась с сыном и некоторыми из моих людей. Мне надлежало ехать через взбунтовавшийся край (Новгородские военные поселения). Я знала, что бунт уже усмирен, но так как я все еще была полна мятежами, прошедшими пред моими глазами, то не без опасения проезжала местами, едва вышедшими из состояния возбуждения и еще пораженными холерою, которую народ повсюду принимал за отравление. Я путешествовала без помех. Холера побуждала меня спешить более, чем я того желала бы. Первые три ночи я провела в дороге. Но 10 августа, желая заночевать в Вышнем Волочке, я узнала, что и там продолжается эпидемия. Тогда, не выходя из экипажа, я потребовала лошадей и поскакала. На другой день, 11-го числа, я хотела остановиться и пообедать в Торжке, но узнав ту же новость, отправилась дальше. 12-го числа в 7 часов вечера я приехала в Завидово, в 100 верстах от Москвы. Там я увидала пушки. Я спросила, что сие означает, и мне сказали, что это для подавления беспорядков, которые имели место. Не думая более останавливаться, я понеслась до Клина и прибыла туда 12-го числа в одиннадцать часов вечера. То был мой первый ночлег от самого Петербурга. Наконец-то я перевела дух: ни холеры, ни признака беспорядков. Я в самом деле в России, в центре Империи, в 80 верстах от Москвы — места, дорогого каждому русскому, столь дорогого моему сердцу, где

145

живут мое семейство и мои друзья, куда все манило меня, на которое я смотрела как на предел всем моим горестям, всем моим страданиям. Мне оставалось несколько часов пути.

Граф Павел Иванович Кутайсов

13/25 <августа> я проехала заставу старой столицы и истово перекрестилась, возблагодарив Господа за то, что возвратилась к родительскому очагу вопреки всем бунтам, болезням, врагам и революциям, преследовавшим меня. Я приехала в 4 часа пополудни и остановилась у своих деверей. Князь Иван126 был в отъезде, и меня с радостью встретил третий брат моего мужа, князь Федор127, оправлявшийся после длительной и ужасной болезни. Я была поражена его худобою и огорчена столь плачевным видом. Я хотела бы посвятить ему хотя несколько дней и позаботиться о нем, но могла задержаться лишь до другого дня, так как мои родители были в подмосковной, и мне следовало поспешить к ним. За короткое время, что я провела в Москве, я повидалась с некоторыми особами: с моей племянницей С. Пушкиной128, семейством Левицких из Варшавы, с м-ль Ильиной. Все они, разумеется, забросали меня вопросами. Весь остаток времени я отдала бедному больному, и на другой день, 14/26 <августа>, после обеда, я уехала в Рождествено129, куда прибыла в 7 часов вечера.

Мой старый отец, словно патриарх, ожидал меня в окружении всего семейства. Хотя и имея повод жаловаться на промедление, с которым я исполнила его пожелания, он позабыл про свои жалобы и сжал меня в своих объятиях с тою горячностью, что всегда изливалась из его сердца и согревала всех нас. Моя ма-

146

тушка, сестра130 со своими детьми, брат131, вернувшийся из Грузии, где он провел более года, его семейство, прочие обитатели батюшкина дома, коих было 24, все это собрание родных и друзей во главе с батюшкой, чудная природа, прелестная усадьба, мирный и красивый край, столь любимое обиталище батюшки и всех нас, — таков был конец моим невзгодам. Вообразите, сколь чувствительною была для меня подобная перемена! Душа моя была переполнена ею. Как подумаю, от какой малости зависело навсегда разлучить меня с родными и о том, что я каким-то чудом снова оказалась среди них, что из очага революционных волнений я снова очутилась в лоне спокойной и милой сердцу усадьбы, свидетеле моих детских забав, полном дорогих моему сердцу воспоминаний, тогда я вижу в этом руку Провидения, Которое вело меня чрез столькие опасности, дабы я лучше почувствовала Его помощь, и Которое подвергнуло меня стольким лишениям, дабы после я сильнее оценила Его благодеяния. Разумеется, я должна была рассказать всему собравшемуся семейству про мои приключения. С каким участием слушали меня старые родители, какими нежными заботами окружили, вознаграждая меня за все, что я претерпела!

Но увы, мне предстояло нанести им новую обиду и объявить старому отцу, что я приехала провести с ними только 2 или 3 недели и что мы должны будем поселиться в Петербурге. Однако, надобно было сказать об этом, и, как я и предвидела, мои слова жестоко огорчили его. Да и сама я была опечалена не меньше! Я видела только одно средство утешить его: я объяснила ему, что вовсе не удаляюсь, но стану жить недалеко от него, что близость Петербурга, которую еще более сокращала легкая, удобная и быстрая дорога, была несравнима с Варшавою и с тем во многих отношениях утомительным путешествием, которое я делала в течение стольких лет, чтобы повидаться с ними. Мой бедный батюшка согласился с этою утешительною мыслию, но сколько задуманных им планов были расстроены этою новою разлукою! Как рассчитывал он, что мы с мужем поможем ему нести груз его забот и трудов! С каким удовольствием собирался он устроить нас рядом с собою! Я всегда была его неразлучною спутницей, изо всех его детей одна я разделяла его вкусы и занятия. С юных лет я вела его частную переписку, а также ту, предметом которой было управление его имениями. Я была его конторщиком, я составляла ему партию в шахматы, в биллиард, сопровождала его даже на охоте, бывала с ним в поле и на фабриках, словом, он не мог обходиться без меня. Все время моего пребывания в Варшаве было для него временем испытаний. Таким образом, вместо окончания разлуки, которая длилась около 7 лет*, нам предстояло снова разлучиться. Но пришлось покориться неизбежности, и мой превосходный отец помог мне пополнить мое разоренное хозяйство и отправить все это в Петербург. Все мое обзаведенье осталось в Варшаве: частью в руках польских властей, частью в руках верного камердинера Томаса, о котором говорилось в 9 и 10 главах, частью пропало. Ждали, наконец, окончания войны, взятие Варшавы становилось вероятным, но никто еще не знал, какова будет участь города. Поэтому я никак не могла рассчитывать на оставленное там хозяйство и принялась хлопотать о новом обзаведеньи. Спустя несколько дней кн. Александр приехал ко мне в деревню и обрел, наконец, тот покой, то блаженство, что находишь только посреди полей, то мирное счастие в лоне семейства во

** Я должна, однако, сказать, что за это время я трижды навещала родителей. (Прим. авт.)

147

главе с таким отцом, каков был мой, то счастие, коего напрасно было бы искать в сутолоке дел и забот равнодушного к нам света. Все наши горести отступили пред семейным счастием.

ГЛАВА 19

Резня в Варшаве, взятие города, пребывание Двора в Москве

“O, fortuné séjour! O, champs aimés des cieux!
Que pour jamais foulant vos prés délicieux,
Ne puis-je ici fixer ma course vagabonde
Et de vous seuls connue, oublier tout le monde.”
Boileau*

Я хотела было закончить на этом печальный рассказ о моих приключениях, но прежде, чем вполне предаться отдыху, я должна продолжить цепь событий, которым не была чужда. Фельдмаршал Паскевич во главе армии переправился чрез Вислу. Крепость Модлин сдалась, оставалось покорить Варшаву. После нескольких сражений наши войска заняли Калишское воеводство, в то же время Паскевич приближался к Варшаве. После сражения под Остроленкой, польское правительство удалило из города наших пленников, взятых в момент восстания, и перевезло их в Ченстохов. Позже, видя взятие Варшавы неминуемым, их снова перевезли, на сей раз в Мехов, вблизи Кракова. Решающий момент приближался, и в центре Варшавы росло возбуждение, распри достигли крайнего предела. Вожди партий не могли договориться меж собою. Одни намеревались оставить борьбу, другие горели желанием идти до конца, но все уже чувствовали, сколь много они себя скомпрометировали. Армия Его Величества под началом опытного полководца стояла у самого города, спасения больше не было, даже в отчаяньи. Но поляки пожелали увенчать свое отвратительное безумие новыми жестокостями и невинною кровью засвидетельствовать свое преступное озлобление. Они схватили пленных, которых присылали с места сражений, и после глумлений растерзали их. Наконец, 15/27 августа, был подан сигнал ко всеобщему избиению. Бедный Фенш, камергер русского Двора, остававшийся в Варшаве простым жителем, был с позором повешен, одна русская дама, г-жа Баженова, с еще большим позором умерщвлена на глазах своих дочерей. Тело ее было разрублено пополам, а несчастные останки повешены на уличном фонаре. Одна из ее дочерей была ранена. Таковые ужасы, даже если бы им не предшествовало ничего подобного, разжигали наше желание отомстить. Но это был уже последний припадок безумия гибнущей нации.

26 августа/7 сентября, в годовщину Бородинской битвы, кровавое сражение под Волею увенчало, наконец, успехом наших героев и повергло мятежный город к стопам Государя. Варшава была взята несмотря на тройные укрепления,

** “О, блаженный край! О, нивы, благословенные Небесами! / Зачем я не могу, прервав мои скитанья, / Вечно ступать по вашим шелковым травам / И, ведомая только вам, позабыть весь мир”. Буало132 (Пер. с фр.)

148

и в 11 часов русские вошли в нее. Жители встретили их как освободителей, и в короткое время город вернулся к обычному порядку жизни.

Однако, радость, вызванная этим известием, длилась недолго. Варшава была взята, но неприятельская армия не разбита. Манифест Государя оставался в силе, т. е. с требованием к польской армии сдаться Паскевичу. Но, как и в первый раз, не желая исполнить повеления Государя, польские отряды соединились и скоро образовали корпус в 20 тысяч человек под началом Раморино133. Неприятель опять намеревался собраться с силами и отбить у нас Варшаву, но был разбит или, вернее, преследуем. Эта последняя попытка была для Польши словно усилие умирающего, который противится неминуемой смерти. Провидение достаточно наказало нас за наши ошибки, теперь Оно карало Польшу. Корпус Раморино был разбит и сложил оружие, и эта несчастная и долгая кампания пришла к концу. Нам оставалось только отслужить благодарственный молебен Господу, Который был нашим заступником в опасности и помог отвоевать наши права. Следовало только радоваться тому, что мы оказались более удачливы, чем разумны.

Близился конец сентября, и лично для нас это было началом новых переживаний. Мы непременно должны были покинуть родителей, и к этой печали прибавлялись разные неприятности, сопутствующие новому устройству; мне же надлежало войти в совершенно новую среду. Я стала готовиться к отъезду в Петербург. Кн. Александр поехал вперед, а батюшка со всем семейством переехал в Москву, где обычно проводил зиму. Мне оставалось провести с ним несколько дней, родители уже плакали, глядя на мои сборы, но тут вмешалось совершенно неожиданное обстоятельство. Государь прибыл в Москву в тот момент, когда Его менее всего ожидали. Об этом даже не думали, ничего не было готово, чтобы принять Его. Таким образом, Его Величество застал всех врасплох, но скоро это сделалось всеобщею радостью. Батюшкин секретарь явился к нам поутру с этою новостью. Никто не поверил, но в полдень батюшка получил неожиданное приглашение к обеду в тот же день у Его Величества, и сомневаться более не приходилось. Государь был весьма благосклонен к батюшке, изволил очень лестно отозваться обо мне и спросил, в Москве ли еще кн. Александр. На батюшкин отрицательный ответ Его Величество выразил ему свое сожаление, прибавив при этом, что Он надеялся его застать, что он Ему нужен, что Он тотчас распорядится вернуть его, и поручил батюшке известить меня об этом. Я была очень рада продлить подобным образом свое пребывание среди родных. В самом деле, Государь сдержал слово. Вскоре за Государем последовала Государыня, и в течение 6 недель продолжались ликования, молебствия, праздники, балы, представления, спектакли, концерты. Москва, будучи образцом патриотизма нации, радовалась и счастливому исходу войны, и тому, что видит в сердце своем обожаемых Царя и Царицу134.

В день, назначенный для представленья дам (18/30 октября), я, как и все, явилась в придворном платье. Государыня оказала мне самый милостивый прием и, словно вознаграждая меня за то, что я не была принята по приезде моем в Петербург, в мае месяце (см. главу 15), Она изволила долго беседовать со мною о Варшаве, о нашем отступлении, о Великом Князе и княгине и сказала мне: “Вы многое пережили. — Многое, Ваше Величество, но я не имела права жаловаться в присутствии Августейших страдальцев.” Она спросила, где я рассталась с кня-

149

гинею, и изволила извиниться за то, что я не была принята в Петергофе, прибавив при этом, что Она ждала скорого разрешения от бремени и никого не принимала. Она сказала, что очень рада увидать меня здесь: “Теперь вы будете из наших? — Его Императорское Величество соизволил принять моего мужа на службу и оставить его при Своей Особе”. Государыня прибавила несколько лестных слов и отпустила меня очень довольною Ее милостивым приемом.

Князь Сергей Михайлович Голицын

Вернувшись домой, я думала лишь о том, как бы освободиться от моего наряда и целый день почивать на лаврах, но только что я встала от стола, как придворный лакей привез мне приглашение явиться в тот же вечер к Государыне. Непривычная к подобной чести, я было послала его к другим Голицыным, будучи уверена, что это недоразуменье. Но он настаивал и показал мне список приглашенных лиц, где мое имя было написано полностью и с добавленьем, исключавшим все сомнения: “Голицына варшавская”. Вне себя от изумления и отнюдь не готовая появиться в Августейшем обществе, я была в некотором затруднении по поводу туалета. У меня не было ничего, так как я все еще оставалась беглянкою из Варшавы, разоренною, лишенною всего, “маркитанткою главной квартиры”. Едва покинув биваки, едва опомнившись от всяческих невзгод и не имев досуга обзавестись придворным гардеробом, я обошлась, однако, тем, что успела заказать в Петербурге, и в 8 часов вечера отправилась во Дворец.

Общество было малочисленно: три или четыре дамы, гр. Головин, Уваров135, кн. Волконский136, м-ль Озерова137. Государыня усадила нас кругом стола. Спус-

150

тя минуту вошел Государь. Поздоровавшись со всеми и обратившись с несколькими словами к г-же Мухановой, Государь присел возле меня и удостоил меня весьма продолжительной беседы о варшавской катастрофе. Он расспрашивал меня о многих лицах, причастных к революции, о Великом Князе и княгине, о моих личных делах и вообще обошелся со мною с заметною благосклонностью. Этот вечер был более, чем вознаграждение за причиненное мне огорчение, он мог бы удовлетворить большее, чем у меня, честолюбие, но я мне довольно воспоминаний о нем. Его Величество попросил м-ль Озерову сесть за фортепьяно. Невозможно было слышать ее игру и не восторгаться. М-ль Озерова была одним из самых замечательных талантов, который мне довелось слышать, а этот вечер был одним из приятнейших в моей жизни. Я воротилась домой в 11 часов. Матушка поджидала меня и выказала сердечный интерес к этому Царскому вечеру. Прежде, чем удалиться, Государыня сказала мне: “Я надеюсь увидеть вас во вторник в Благородном собрании”.

Я была там 20 октября/1 ноября, и я была смущена благосклонностью, выказанной мне Их Величествами. Изнемогая от духоты, я уединилась в том конце залы, где не было танцующих и где легче было дышать. Я укрылась за колоннами с двумя племянницами, которых вывезла на бал. Вдруг я увидала, что Их Величества пересекают все огромною залу и направляются ко мне. Этот прежде пустой уголок сразу наполнился толпою придворных, спешивших за Ними. Они соизволили долго беседовать со мною и с моими племянницами, которых я представила Их Величествам. Это был еще один памятный вечер.

На другой день, в среду (21/2) — снова приглашение к Ее Величеству. Общество было более многочисленно. Играли в салонные игры, и Государыня пригласила меня: “Посмотрим, — сказала Она, — умеете ли вы играть в веревочку138.” Я отвечала, что не ручаюсь за свою сноровку, но готова попробовать. Игра началась, и Она сказала мне: “Очень хорошо, Я думаю, мы вас научим”, и чуть позже: “Вот видите, Я была права. — Только Вашему Величеству позволительно творить чудеса”. Приглашения ко Двору следовали одно за другим.

25 октября/6 ноября играли в салонные игры и немного танцевали. Я не очень ловка в играх и совсем неспособна к танцам, несмотря на это, Их Величества всегда милостиво допускали меня в Свой небольшой кружок. Государь был полон доброжелательности и, говоря со мною о поляках, всегда шутил, я же старалась как могла лучше отвечать на Его шутки. Как-то посреди игры Государю доложили, что привезли именитых пленников. Государь вышел ненадолго, потом вернулся в гостиную, отдал мне честь по-военному и отрапортовал по-польски, что отправил пленных в Вологду. Было много подобных шуток. Перед ужином, подойдя к столу, Государь указал мне место и, словно дама, сделал реверанс. В ответ я быстро поднесла руку ко лбу, на манер французских военных. Государь был доволен таким ответом, взял меня за руку и сказал: “Благодарю вас”. Меня изволили посадить между Государем и Государынею: никогда не занимала я столь высокого места, и если бы голова моя была менее крепка, я непременно бы ее потеряла.

При Дворе было несколько небольших балов, был великолепный бал в Большом Кремлевском Дворце, очень красивый у генерал-губернатора кн. Голицына139, прелестный своею свежестью и изяществом у кн. Барятинской140, блестящий у кн. С. Голицына141, и везде я имела счастие быть отмеченной Их Величествами. На последнем Государь оказал мне честь, протанцевав со мною польский, и говорил о

151

моем муже, который не смог быть на бале. “Не я ли виноват в том, что он не приехал? — спросил Он. — Он занят, Ваше Величество. — Боже мой, Я и не подумал, что задал ему столько работы, Мне очень жаль. — Но там, где он сейчас, Ваше Величество, он более полезен, он на своем месте. — Нет, нет, тут я виноват. — Ваше Величество, он не только час бала, но и каждый час своей жизни готов посвятить службе Вашему Величеству.” Потом Государь сказал мне: “У вашего мужа есть отличное качество, которое Я ценю: он умеет быть благодарным, он чтит память Моего брата. — Но как же ему не чтить ее, Ваше Величество? Покойный Великий Князь заложил первый камень его нынешнего счастия. — Не многие таким манером себе дорогу пробивают”.

Прасковья Арсеньевна Бартенева

Эти слова показались мне весьма замечательны. Не мне одной известно, что Государь не вполне одобрял бездействие Константина в момент варшавского восстания. Он укорял его, зачем он позволил запугать себя силою мятежной партии, зачем не напал на бунтовщиков, не пытался отбить Варшаву, когда артиллерия соединилась с ним, и пр. Таким образом, хорошему придворному надлежало, быть может, быть такого же мнения. Но кн. Александр выказал более благородные чувства, и всякий раз, когда об этом шла речь, он делал Государю пояснения. Он защищал несчастного Августейшего покойного и ни перед кем не скрывал чувство личной признательности, которое питал к нему и которое никогда не изменялось. Таковые признания могли бы грозить немилостью пред особою могущественного Самодержца, но не пред величием души Императора Николая.

152

Он ценил преданность моего мужа Великому Князю, как ценил бы его преданность Самому Себе.

В числе более или менее знатных пленников, привезенных в Москву во время пребывания там Государя, следует назвать кн. М. Радзивилла, Круковецкого142, Т. Лубенского. Последнему, одному из всех, повезло. Покуда прочие переменяли платье и лошадей перед отправкою в губернии, иной раз весьма отдаленные, Лубенский, на удивление всем, был принят Государем и, несмотря на строгие выговоры, сделанные ему Его Величеством, он получил позволение вернуться, свободным, в Польшу. Он несколько раз бывал у меня, и хотя мне казалось странно увидать его пленником в Москве, после всего пережитого им хаоса, я принимала его, как ни в чем не бывало. Мы более в шутку, нежели серьезно, касались темы восстания. Я расспрашивала его про тысячу вещей, словно как простого очевидца, а между тем он был одним из актеров этой драмы. Не знаю отчего, но этот человек не внушал никакого недоверия и казался мне менее зараженным, чем прочие. Он был приятен в обхождении, умен, образован, ровного, веселого нрава. Он оставался несколько времени в Москве. Я довольно часто его видала, и мы говорили о прошедшем, словно это было общее для нас обоих дело.

Москва продолжала веселиться, и я также. Развлечения стали разнообразнее: живые картины у кн. Голицына — увеселение во вкусе Государыни, музыкальные вечера, наконец, великолепный концерт любителей в Благородном собрании. Он был дан в пользу глазной лечебницы, собрали более 40 тысяч рублей. В числе артистов-любителей назову м-ль Бартеневу143, чей свежий и сильный голос очаровал всех, и м-ль Озерову, которая без запинки одолела concerto Калькбреннера144 и покорила всех слушателей, именно покорила. Во время перерыва я поднялась с кресел, чтобы отдохнуть и взглянуть в залу, и в тот же миг м-ль Озерова заиграла, сразу завладев всем моим вниманием. Я слушала не дыша, даже не присев, онемев от изумления. Ее игра привела меня в неописуемый восторг. Невозможно себе представить эту точность, эту силу и вместе с тем изящество и ясность! Этот водопад чистых звуков и все столь блестящее, без малейшей сухости исполнение! Обе виртуозки, м-ль Озерова и м-ль Бартенева, были взяты ко Двору фрейлинами Ее Императорского Величества. М-ль Окулова145 и м-ль Шереметева146 своим пением также вызвали рукоплескания. После этого концерта был еще один или два вечера при Дворе, и пребывание Их Величеств в Москве закончилось трауром. Было получено известие о смерти княгини Лович. Она скончалась 17/29 ноября, в годовщину роковой ночи восстания. Двор надел двухнедельный траур и 24 ноября/6 декабря отбыл в Петербург. Кн. Александр последовал за Государем. Сама же я задержалась на несколько дней, но перед самым отъездом расхворалась и смогла покинуть Москву только 9/21 января 1832 года.

ГЛАВА 20 И ПОСЛЕДНЯЯ

Кончина княгини Лович

Кончина княгини глубоко огорчила меня. При моем последнем с нею свидании в Гатчине я предчувствовала, что вижу ее в последний раз, с этою горестною мыслию я и рассталась с нею. Ее хрупкое здоровье, столь потрясенное ужасною катастрофою, уже позволяло предвидеть ее скорую кончину. Новый удар, кото-

153

рого она ожидала, — взятие Варшавы, и который был для нее еще одним грозовым ударом, не оставлял мне более надежды когда-нибудь увидать ее. Кара, заслуженная ее соотечественниками, заставила ее содрогнуться. Усмирение Царства Польского, все события, что должны были воспоследовать и из которых наименьшее заставляло кровоточить все ее раны, наконец, самая развязка, которая стремительно приближалась, ускорили смерть княгини. Я так и предполагала. Но эта смерть, наступившая как раз в годовщину самого несчастливого дня в ее жизни, превзошла мои предвиденья.

В последнюю мою встречу с княгинею в Гатчине, она не была уже тою особою, которую я знавала в Бельведере, в Вержбне, в Брестовице. То не была уже пылкая полячка, соединявшая жар патриотизма со страстною преданностью своему супругу и его Августейшему Семейству. То не была уже деятельная частица политического мира, с воодушевленьем принимавшая столь живое участие во всех сценах драмы. То не была уже покровительница тех, кого она полагала несчастными и обиженными. То даже уже не был просто бездеятельный член общества. То было подавленное существо, утратившее все, что могло привязывать ее к земле. Отчизна, родители, супруг — все исчезло для нее. Силою суровых обстоятельств она оказалась на чужбине, и хотя осыпанная милостями Царской фамилии, всегда выказывавшей ей и деликатность в обращении, и сердечность, особенно ценную там, где имеется неравенство от рождения, и хотя с нею всегда обходились, как с сестрою, она слишком хорошо чувствовала, что потеряла свою главную опору. Со смертию Великого Князя исчезла самая цель ее существования: все было кончено для нее! Только воспоминания оставались ей в этом мире, и эти воспоминания слились в одно-единственное: Великий Князь и Польша, — которое и убило ее!

Занятая только этой мыслию, чуждая всему остальному, княгиня, казалось, ожидала рокового дня 17/29 <ноября>, чтобы помолиться в последний раз. Будучи уже больна и несколько дней не вставая с постели, она путала дни и спросила календарь. Годовщина приближалась. Пришлось притвориться, что календарь никак не найдут. На другой день она снова спросила и получила тот же ответ. Наконец, она сказала: “Я уверена, что сегодня 17/29”. Это было 16-го. В ночь с 16-го на 17-ое у нее случился глубокий обморок, нечто вроде летаргии. Наконец, в ночь с 17-го на 18-ое, в 3 часа утра, она испустила дух!.. Так исчезло из этого мира все, что составляло Двор Великого Князя, он сам, его вдова, все, что мы называли Бельведером — его местопребывание, его творение. Все, что окружало его, ушло понемногу, и не осталось никаких следов. Княгиня скончалась в Царском Селе, тело ее погребено в тамошней католической церкви.

Будучи печальною игрушкою судьбы, княгиня Лович испытала всю переменчивость оной. Рожденная в семействе благородном, но несчастливом, она получила, однако, воспитание, позволившее развить все дарования, которыми природа ее наделила. Ее наружная прелесть и ум, который она не переставала совершенствовать, остановили на ней взгляд Великого Князя и пленили его сердце. Он искал ее руки, и в 1820 году они обвенчались. Десять лет любви и семейного счастия вознаградили ее за некоторые огорчения, которыми поначалу было отмечено ее вхождение в семью и которые были естественным следствием заблуждений молодости Великого Князя и той жизни, что он вел.

Княгиня имела на него благотворное влияние. Она часто сдерживала его горячность и всегда покоряла его своею кротостью. С каждым днем он все более

154

к ней привязывался. Они жили душа в душу и не могли бы существовать друг без друга. Княгиня доказала это, так как не смогла его пережить. Когда здоровье ее не было расстроено, она бывала в прелестном настроении, добра, любезна, даже весела, и обладая неотразимым очарованием, могла быть уверена, что нравится. Но в последнее время, измученная болезнями, она сделалась раздражительна. Состояние ее нерв часто портило ей настроение и даже черты лица. Но привязанность Великого Князя никогда не изменялась. Он обожал ее и поклонялся ей. Он предпочел бы ее всем женщинам, он предпочел ее прекраснейшему на свете престолу. Жаннета Грудзинская, супруга Цесаревича, была недолгое время супругою Императора и могла бы быть коронована Императрицею! Еще немного, и она достигнула бы вершины человеческого величия... Но судьбе угодно было измучить ее своими превратностями, и вдова Константина печально окончила свою необыкновенную жизнь в Царском дворце, но покинутая, одинокая и отрешенная ото всего обаяния величия, ото всех радостей мира сего!

Эта смерть есть печальный и последний отголосок катастрофы, которую я попыталась описать. Он прозвучал сквозь гром победного оружия, сквозь стенания побежденных и ликование победителей. Он долго еще будет звучать в сердцах тех, кто были приближены к бедной княгине и ее несчастному супругу и были осыпаны их милостями... Покойтесь в мире, священные тени! Господь уже измерил ваши муки. В обители вечного покоя вкушайте отдохновенье, которого недоставало вам на земле. Вы покинули скорбную жизнь ради лучшей жизни. Вы оставили нас здесь, чтобы оплакивать вас. Наши слезы суть единственная, но самая дорогая дань вашим могилам. Душа Константина, прими мой фимиам. Мое сердце полно признательности за твои благодеяния. Она будет длиться, покуда мое сердце таит в себе дуновение жизни. И ты, делившая его судьбу, ты, всегда принимавшая участие в милостях, которые он расточал кругом себя, которыми он осыпал меня и мою семью, ты, дорогая половина моего благодетеля, прими здесь последнее и скорбное свидетельство уважения и признательности, которые я не переставала питать к тебе...

Примечание*. Княгиня Надежда Ивановна Голицына, рожденная графиня Кутайсова, родилась в С.-Петербурге 26 ноября 1796 года, замужем за князем Александром Федоровичем Голицыным с 1821 года 15 мая. Скончалась в С.-Петербурге 14 февраля 1868 года. Записки ее написаны для сына, князя Евгения Александровича, родившегося 11 февраля 1822 года в С.-Петербурге, скончавшегося 17 июля в 1854 году.

ПРИМЕЧАНИЯ

Рукописная копия воспоминаний на французском языке хранится в РО ГЛМ (Ф. 242. РОФ 4179).

1 Голицын Евгений Александрович (1822—1854), князь, сын Н. И. Голицыной. Юнкер Балтийского флота (1839); мичман (1840). Совершил кругосветное плавание на Камчатку

** Примечание написано по-русски Надеждой Илларионовной Танеевой (урожд. Толстой) (1860—1937), внучкой кн. Н. И. Голицыной. (Прим. публ.)

155

на транспорте “Або” (1840—1841). Лейтенант (1843); адъютант начальника Морского штаба (1844); командир шхуны “Дождь” и корвета “Наварин” (1847—1851); капитан-лейтенант (1851); адъютант генерал-адмирала Вел. Кн. Константина Николаевича (1852). Утонул в результате несчастного случая на Кронштадтском рейде.

2 Буажелен де Сюсе, Раймон (1732—1804), кардинал, член Французской Академии с 1766 г.

3 Кератри, Огюст-Хиларион (1769—1859), граф, французский писатель и политический деятель.

4 Константин Павлович (1779—1831), Вел. Кн., второй сын Императора Павла I. В 1799 г. участвовал волонтером в итальянском и швейцарском походах А. В. Суворова, за что получил титул Цесаревича. Командир Конно-гвардейского полка (1800). Главный начальник кадетских корпусов и генерал-инспектор кавалерии (1801). В войнах с Наполеоном (1805—1807) командовал гвардией. В начале войны 1812 г. состоял при армии, но был отослан в Петербург главнокомандующим Барклаем де Толли, с которым имел постоянные столкновения. Участвовал в кампании 1813—1814 гг., командуя гвардией. Вместе с Императором Александром I вступил в Париж. С образованием Царства Польского был назначен главнокомандующим польской армией и с тех пор жил в Варшаве.

С 1796 г. состоял в браке с Вел. Кн. Анной Федоровной (урожд. принцессой Юлианой-Генриеттой-Ульрикой Саксен-Кобургской) (1781—1860), которая в 1801 г. навсегда покинула Россию. 20 марта 1820 г. Высочайшим манифестом брак был объявлен расторгнутым. 12 мая 1820 г. женился на гр. Иоанне Грудзинской (1795—1831), получившей титул светлейшей княгини Лович. В 1823 г. отрекся от права наследования престола, что было оформлено особым манифестом.

17/29 ноября 1830 г., в начале восстания, поляки напали на дворец Бельведер, в котором жил Вел. Кн. Константин. Предупрежденный вовремя, он сумел спастись и отвел русские войска на границу Царства Польского с Россией. При усмирении восстания находился под началом фельдмаршала И. И. Дибича, командовал резервным корпусом. 15 июня 1831 г. скончался в Витебске от холеры.

5Бельведер — дворец в Варшаве, местопребывание Вел. Кн. Константина Павловича. Построен в 1824 г. архитектором Яковом Кубицким.

6 Голицын Александр Федорович (1796—1864), князь, с 1821 г. муж Н. И. Голицыной. Начальник канцелярии Вел. Кн. Константина Павловича, статский советник (1831). С 1838 г. статс-секретарь, управляющий Комиссии прошений на Высочайшее имя, камергер. Тайный советник (1845); член Государственного Совета (1853); действительный тайный советник (1856).

7 25 июля 1830 г. король Карл X (1757—1836) издал ордонансы, в которых, основываясь на произвольном толковании одной из статей Конституционной хартии 1814 г., назначил новые выборы в Палату депутатов, изменил избирательный закон и уничтожил свободу печати. Это послужило поводом к революции, т. к. приведение в исполнение этих ордонансов лишило бы буржуазию влияния на законодательство и восстановило бы земельную аристократию в положении единственного правящего класса Франции. В Париже произошли вооруженные столкновения между народом и войсками, которые во многих местах переходили на сторону восставших. В результате Карл X отрекся от престола, а королем был провозглашен Луи-Филипп (1773—1850).

8 Июльская революция во Франции прежде всего отозвалась в Бельгии, которая была частью Нидерландского королевства. В ноябре 1830 г. была провозглашена независимость Бельгийского королевства.

В Германии июльская революция привела к реформе конституции в государствах Германского союза.

9 Гиз, Генрих (1550—1588), герцог. Один из организаторов Варфоломеевской ночи, стремившийся низложить короля Генриха III (1551—1589) и убитый по приказу последнего. Предупрежденный о грозившей ему опасности, герцог Гиз с вызовом ответил: “Он не посмеет!”

156

10 Чарторижский Адам (1770—1861), князь, польский и русский политический деятель. Участник военных действий 1792 г. против русских. После восстания Костюшко имения Чарторижских были конфискованы. Императрица Екатерина II обещала их возвратить, если кн. Адам с братом Константином приедут в Петербург в качестве заложников. Зачислен в Конно-гвардейский полк (1795); пожалован в камер-юнкеры и назначен адъютантом к Вел. Кн. Александру Павловичу (1796). Посланник при Сардинском дворе (1799—1801). С воцарением Александра I вошел в состав “Негласного комитета” вместе с гр. Строгановым, Новосильцевым и гр. Кочубеем. Попечитель Виленского учебного округа (1803—1821). Министр иностранных дел (1804—1806). В 1812 г. уехал за границу. В 1815 г. участвовал в работе Венского конгресса, поддержав проект образования Царства Польского. Вошел в состав правительства Царства Польского как сенатор-воевода и член Административного совета. Принял участие в восстании 1830 г. как представитель аристократической партии, в январе 1831 г. сеймом избран главою правительства. По усмирении восстания эмигрировал в Париж.

11 Возможно, Высоцкий Юзеф (1809—1874), польский генерал, участник восстаний 1830 и 1863 гг.

12 Лелевель Иоахим (1786—1861), польский историк, профессор Варшавского и Виленского университетов. Идеолог польского национального движения. Во время восстания 1830 г. был членом Временного правительства, представляя в нем крайнюю революционную партию. После подавления восстания эмигрировал во Францию.

13 Лович Иоанна (урожд. гр. Грудзинская) (1795—1831), светлейшая княгиня, вторая супруга Вел. Кн. Константина Павловича.

14 Жандр Александр Андреевич (1776—1830), генерал-майор, служил в Главном штабе Вел. Кн. Константина Павловича. Убит в Бельведере 17/29 ноября 1830 г.

15 Любовицкий, генерал, вице-президент Варшавы.

16 Рожнецкий Александр Александрович (1774—1849), генерал. Участник наполеоновских войн 1805—1813 гг. на стороне Франции. Под Лейпцигом был ранен и попал в плен. С 1815 г. командовал польской кавалерией Царства Польского. В 1831 г. зачислен в русскую службу с назначением состоять при Особе Его Императорского Величества. С 1832 г. член Государственного Совета и член Совета управления Царства Польского.

17 Потоцкий Станислав (1778—1830), граф. Генерал-адъютант, сенатор-воевода, главный начальник пехоты Царства Польского. Состоял в Следственной комиссии, назначенной для расследования деятельности революционных тайных обществ Царства Польского (1826).

18 Курута Дмитрий Дмитриевич (1771—1833), граф (1826), генерал от инфантерии, член Военного Совета. Родом грек. Окончил Сухопутный кадетский корпус (1787), выпущен подпоручиком в Петербургский гренадерский полк и назначен состоять при Вел. Кн. Константине Павловиче, которого обучал греческому языку. За участие в наполеоновских войнах (1805—1807) произведен в полковники. Флигель-адъютант Вел. Кн. Константина Павловича и командир Дворянского полка (1809). Участник войны 1812 г., произведен в генерал-майоры. Директор 2-го кадетского корпуса (1814). Генерал-лейтенант, начальник штаба Вел. Кн. Константина Павловича (1816). Кавалер всех российских орденов. Был самым доверенным лицом Вел. Кн. Константина Павловича.

19 Друцкий-Любецкий Франтишек-Ксаверий (1778—1846), князь. Окончил Сухопутный кадетский корпус (1797); участник итальянского похода Суворова. С 1800 г. в отставке. Гродненский уездный предводитель дворянства (1809). Действительный статский советник (1811). Причислен к Министерству полиции (1812). Член временного Верховного совета Герцогства Варшавского (1813). В 1815 г. подписал конституционную хартию, дарованную Императором Александром I Царству Польскому. Виленский и Гродненский гражданский губернатор (1816). Министр финансов Царства Польского (1821). Член Государственного Совета (1832).

157

20 Левицкий Михаил Иванович (1761—?), генерал-майор, комендант Варшавы. Впоследствии генерал от инфантерии.

21 Рихтер Борис Христофорович (1780—1832), генерал-адъютант. Участник наполеоновских войн и Отечественной войны. Генерал-майор (1813). Командир л.-гв. Финляндского полка (1816—1821). С 1821 г. командир гвардейской поселенной бригады Отдельного Литовского корпуса. Генерал-лейтенант (1822), начальник (1830) сводной гвардейской и гренадерской дивизии Резервного корпуса войск, состоявших под началом Вел. Кн. Константина Павловича. Вечером 17/29 ноября 1830 г., при выходе из театра, попал в плен, в котором находился до 3 сентября 1831 г. Затем состоял начальником 3-й гвардейской пехотной дивизии.

22 Кнорринг (урожд. Северин) Луиза, жена Владимира Карловича Кнорринга (1784—1864), участника польской кампании 1831 г., впоследствии генерал-адъютанта, генерала от кавалерии, члена Военного Совета.

23 Гогель (урожд. Есакова) Мария Дмитриевна (1808—1878), с 1829 г. жена генерала И. И. Гогеля.

24 Штрандман (урожд. Стошинская) Люция, с 1828 г. жена генерал-майора, командира л.-гв. Гродненского полка Карла Густавовича Штрандмана (1786—1855).

25 Тимирязева (урожд. Вадковская, в первом браке Безобразова) Софья Федоровна (1799—1875), с 1828 г. жена И. С. Тимирязева.

26 Тимирязев Иван Семенович (1790—1867). Участник Отечественной войны. Адъютант Вел. Кн. Константина Павловича (1813—1819). Полковник л.-гв. Гродненского полка (1827). Флигель-адъютант (1829). За отличие при штурме Варшавы произведен в генерал-майоры с зачислением в Свиту Его Императорского Величества. Астраханский военный губернатор (1834—1844). Генерал-лейтенант (1840). В 1846 г. уволен от службы. В 1835 г. назначен сенатором.

27 Гогель Иван Иванович (1808—1850), генерал-майор Свиты Его Императорского Величества. По окончании Пажеского корпуса выпущен прапорщиком в л.-гв. Волынский полк (1823). Подпоручик (1827). С января 1829 г. адъютант Вел. Кн. Константина Павловича. 17/29 ноября 1830 г. был ранен в левую руку. В 1831 г. состоял при главнокомандующем действующей армией И. И. Дибиче; за отличие по службе назначен флигель-адъютантом и произведен в поручики.

28 Герштенцвейг Даниил Александрович (1790—1848), генерал от артиллерии. Участник русско-турецкой войны 1806—1812 гг. и кампании 1812—1814 гг. С 1815 г. служил в гвардейской конной артиллерии в Варшаве под началом Вел. Кн. Константина Павловича. Генерал-майор (1826). Дежурный генерал Главного штаба Вел. Кн. Константина Павловича (1830). За отличие в Польше в 1831 г. произведен в генерал-лейтенанты и назначен начальником артиллерии Гвардейского корпуса.

29 Хлопицкий Юзеф (1772—1854). Участник наполеоновских войн в составе польских легионов, был ранен при Бородине. С 1815 г. генерал польской армии Царства Польского. В начале восстания 1830 г. главнокомандующий польских войск, диктатор. Был тяжело ранен в сражении при Грохове; навсегда оставил военную и политическую деятельность.

30 Замойский Владислав, граф, сын Станислава Замойского. Адъютант Вел. Кн. Константина Павловича.

31 Замойский Станислав (1775—1856), граф, действительный тайный советник, член Государственного Совета (1831—1850). С 1822 г. президент Сената Царства Польского. В 1826 г. председатель Следственной комиссии, назначенной для расследования деятельности революционных тайных обществ Царства Польского.

32Царство Польское — название части Польши, отошедшей к России на вечные времена по решению Венского конгресса 1815 г. Получило конституционное устройство, население принесло присягу на верность Александру I. Наместником Царства Польского Император назначил польского генерала кн. Юзефа Зайончка (1752—1826).

33 Голицын Иван Александрович (“Jean de Paris”) (1783—1852), князь, в 1818 г. назна-

158

чен адъютантом Вел. Кн. Константина Павловича. Камергер, полковник.

34 Радклиф Анна (1764—1823), английская писательница, автор “готических” романов.

35 Чарторижская (урожд. гр. Флеминг) Изабелла (1746—1836), княгиня, мать Адама и Константина Чарторижских, принцессы Марии Вюртембергской и гр. Софьи Замойской. Непримиримая сторонница независимости Польши. Писательница.

36 Безобразов Сергей Дмитриевич (1801—1879), генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Службу начал юнкером Кавалергардского полка (1824). Корнет л.-гв. Подольского кирасирского полка (1828). Адъютант Вел. Кн. Константина Павловича (1830). За отличия в сражениях в июле 1831 г. пожалован во флигель-адъютанты.

37 Замойская (урожд. кнж. Чарторижская) Софья (1778—1837), графиня, жена Станислава Замойского. С 1826 г. статс-дама.

38 Киль Лев Иванович (?—1851), генерал-майор Свиты Его Императорского Величества. В 1815—1819 гг. по поручению Вел. Кн. Николая Павловича рисовал костюмы русской армии. В 1830 г. адъютант Вел. Кн. Константина Павловича. С 1839 г. жил в Риме, был начальником над русскими пансионерами Академии Художеств. Почетный член Академии Художеств.

39 Вюртембергская (урожд. кнж. Чарторижская) Мария (1768—1854), принцесса, с 1784 г. супруга принца Фридриха-Людовика-Александра Вюртембергского, племянника прусского короля Фридриха II. В 1792 г. брак был расторгнут по политическим мотивам.

40 Фредро (урожд. гр. Головина) Прасковья Николаевна, графиня, жена гр. Яна-Максимилиана Фредро (1784—1845), гофмаршала, польского писателя. Кузина А. Ф. Голицына.

41 Колзаков Павел Андреевич (1779—1864), генерал-адъютант, адмирал. Окончил Морской кадетский корпус. В 1811 г. капитан-лейтенант, флигель-адъютант Вел. Кн. Константина Павловича. Участник Отечественной войны 1812 г. С 1815 по 1830 г. служил в Варшаве в свите Вел. Кн. Константина в чине капитана 1-го ранга. После оставления Варшавы назначен комендантом Главной квартиры. 6 декабря 1830 г. произведен в вице-адмиралы.

42 Немцевич Юлиан-Урсын (1757—1841), польский писатель, историк, политический деятель. Был адъютантом Т. Костюшко.

43 Сапега Павел (1781—1855), князь, служил в русской гвардии.

44 Радзивилл Михал (1778—1850), князь. Во время наполеоновских войн служил в польских легионах на стороне Франции. Дивизионный генерал и сенатор Царства Польского (1815—1830). В январе 1831 г. избран сеймом главнокомандующим польских войск.

45 Лубенский Томаш (1784—1870), граф, сенатор Царства Польского. Принимал активное участие в восстании 1830—1831 гг.

46 Орлов Алексей Федорович (1786—1861), князь (1856), генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Участник кампании 1812—1814 гг. Генерал-майор (1817). Командир л.-гв. Конного полка (1819—1821), участвовал в усмирении восстания декабристов. Граф (1825). С 1828 г. выполнял дипломатические поручения Императора Николая I. Шеф жандармов и начальник III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии (1844—1856). Председатель Государственного Совета и Комитета министров (1856—1861). В мае 1831 г. был послан Императором Николаем I к главнокомандующему действующей армии Дибичу для выяснения причин малой успешности военных действий в Польше.

47 Опочинин Федор Петрович (1779—1852), обер-гофмейстер, член Государственного Совета. С детства записан в л.-гв. Измайловский полк. Поручик (1800), адъютант Вел. Кн. Константина Павловича. Участник войн с Наполеоном (1805—1807). Полковник в отставке (1808). Петербургский вице-губернатор (1810). Директор департамента податей и сборов (1812—1819). С 1826 г. на придворной службе, президент гоф-интендантской конторы. Шталмейстер (1831).

48 Мортемар Казимир-Луи-Викторьен (1787—1875), герцог, французский политический деятель. Посланник в Петербурге (1828—1832).

159

49Сарматы — кочевые скотоводческие племена, населявшие территорию от Балтики до Черного моря.

50 Дибич-Забалканский Иван Иванович (1785—1831), граф (1827), генерал-фельдмаршал. Окончил Берлинский кадетский корпус. Переехав в 1801 г. к отцу в Россию, служил в л.-гв. Семеновском полку. Участник кампании 1806—1807 гг., отличился под Аустерлицем. В кампанию 1812 г. обер-квартирмейстер в корпусе гр. Витгенштейна. В кампанию 1813 г. генерал-квартирмейстер союзных русско-прусских войск. Генерал-адъютант (1818). Начальник Главного штаба и генерал-квартирмейстер (1824). Генерал от инфантерии (1826). В турецкую кампанию 1829 г. главнокомандующий русской армией, получил имя “Забалканский”. После подписания Адрианопольского мирного договора произведен в генерал-фельдмаршалы. 1 декабря 1830 г. назначен главнокомандующим действующей армии, выступившей для подавления польского восстания.

51 Свечин Егор Васильевич (1796—1831), адъютант Вел. Кн. Константина Павловича, штабс-капитан Резервного корпуса. Убит в бою.

52 Полиньяк Жюль-Арман (1780—1847), герцог. Президент Совета министров и министр иностранных дел в конце царствования Карла X. Подписал королевские ордонансы, вызвавшие Июльскую революцию и отречение Карла X.

53 Гауке Маврикий Федорович (1775—1830), граф (1829), генерал от инфантерии. Участник наполеоновских войн в составе польских легионов. С 1826 г. военный министр Царства Польского. Председатель суда над арестованными членами тайных обществ, связанных с декабристами.

54Памплона — главный город испанской провинции Наварра. Во время испанской кампании Наполеона (1808—1813) подвергался длительной осаде.

55 Овандер Василий Яковлевич (1790—1855), генерал-лейтенант. Участник Отечественной войны. Полковник л.-гв. Волынского полка (1824). Флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества (1829). В октябре 1831 г. произведен в генерал-майоры и назначен командиром л.-гв. Волынского полка.

56 Пален Петр Петрович (1778—1864), граф, генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Участник кампаний 1806—1807 гг. и 1812—1814 гг. Командир 1-го пехотного корпуса (1827—1834). В польскую кампанию участвовал в сражениях при Грохове, Остроленке, в штурме Варшавы. Член Государственного Совета (1834). Посол в Париже (1835). Генерал-инспектор кавалерии (1845).

Муравьев-Карский Николай Николаевич (1794—1866), генерал-адъютант, генерал от инфантерии, член Государственного Совета. Участник кампаний 1812—1814 гг. и турецкой 1828—1829 гг. Командир Гренадерской бригады Отдельного Литовского корпуса (1830—1831). За отличие при штурме Варшавы произведен в генерал-лейтенанты и назначен командиром 24-й пехотной дивизии. С 1838 по 1848 гг. в отставке. В 1854—1855 гг. наместник Кавказа и главнокомандующий русской армии, отличился при осаде и штурме Карса. Витт, де, Иван Осипович (1778—1840), граф, генерал от кавалерии. Участник наполеоновских и русско-турецкой (1828—1829) войн. За отличие в польской кампании награжден орденом Св. Георгия 2 ст. (1831). Начальник южных военных поселений.

57 Данилов Иван Данилович (1768—1852). Чиновник военно-походной канцелярии Вел. Кн. Константина Павловича. С 1832 г. сенатор.

58 Левицкая (урожд. Пражевская) Варвара Прокофьевна (1786—1837), жена генерал-майора М. И. Левицкого. Кавалерственная дама ордена Св. Екатерины.

59Курляндия — историческая область в западной части Латвии. После третьего раздела Польши входила в состав Российской Империи как Курляндская губерния (1795—1917).

60 Александров Павел Константинович (1808—1857), генерал-адъютант, генерал-лейтенант. Побочный сын Вел. Кн. Константина Павловича от французской актрисы Жозефины Фридрикс; крестник Императора Александра I. 27 апреля 1812 г. возведен в дворянское досто-

160

инство и записан юнкером в л.-гв. Конный полк. Поручик (1823), штаб-ротмистр Подольского кирасирского полка и флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества (1829). За отличие в сражениях с польскими мятежниками произведен в чин ротмистра, награжден орденом Св. Владимира 4-й ст. с бантом и золотою шпагой с надписью “за храбрость”.

61Литва — до 1840 г. так нередко именовались Виленская и Гродненская губернии, вошедшие в состав Российской Империи после третьего раздела Польши.

62 Бобятинский Михаил Трофимович (1773—1832), сенатор. 30 октября 1824 г. назначен Гродненским гражданским губернатором с производством в статские советники. 9 мая 1831 г. за поддержание порядка в губернии во время восстания произведен в тайные советники.

63 Грессер Петр Александрович (1799—1865), генерал-лейтенант или Грессер Александр Александрович (1801—1868), генерал-майор.

64 Жандр (урожд. Альбрехт) Дарья Ивановна (1784—?), вдова генерал-майора А. А. Жандра.

65 Гомзин Алексей Григорьевич (1792—1851), действительный статский советник. С 1813 г. состоял в Варшаве при Н. Н. Новосильцеве.

66 Новосильцев Николай Николаевич (1761—1836), граф (1833). С воцарением Императора Александра I произведен в действительные камергеры и назначен состоять при особе Его Императорского Величества по особым поручениям. Член “Негласного комитета”. В 1813 г. назначен вице-президентом временного совета Герцогства Варшавского. С образованием Царства Польского состоял при его правительстве в качестве Императорского комиссара (1815). С 1821 г. состоял при Вел. Кн. Константине Павловиче. Член Главного правления училищ и попечитель Виленского учебного округа (1824—1832). С 1831 г. член Государственного Совета. Председатель Государственного Совета и Комитета министров (1832—1836).

67 Храповицкий Матвей Евграфович (1784—1847), генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Участник войн с Наполеоном. В 1831 г. виленский и гродненский военный губернатор. С 1846 г. петербургский военный генерал-губернатор, член Государственного Совета и Комитета министров.

68 Ропп Фридрих (Федор) (?—1840), барон.

69 Герштенцвейг (урожд. бар. Ропп) Матильда Федоровна, жена генерала Д. А. Герштенцвейга.

70Самогития — историческая область на северо-западе Ковенской губернии (часть современной Литвы).

71 Кутайсов Иван Павлович (1759—1834), граф, отец Н. И. Голицыной. Мальчиком попал в плен, крещен и отдан Императрицей Екатериной II в услужение Вел. Кн. Павлу Петровичу. В день восшествия на престол Императора Павла I Кутайсов, бывший камердинером, пожалован в чин шестого класса, через несколько дней произведен в пятый класс гардеробмейстером, а в день коронования — в четвертый класс обер-гардеробмейстером. 6 декабря 1798 г. пожалован в егермейстеры и кавалеры ордена Св. Анны. 22 февраля 1799 г. возведен в баронское, а 5 мая — в графское достоинство, 21 июля получил Александровскую ленту. 1 января 1800 г. произведен в обер-шталмейстеры, 19 декабря награжден орденом Св. Андрея Первозванного. После смерти Императора Павла I уволен от службы (16 марта 1801 г.)

72 Возможно, Зальца Владимир Иванович, барон, флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества.

73 Пущин Николай Николаевич (1792—1848), генерал-лейтенант. Капитан гренадерской роты л.-гв. Литовского полка (1831). Командир Дворянского полка (1834—1848).

74 Аракчеев Алексей Андреевич (1769—1834), граф (1799), генерал-адъютант, генерал от артиллерии. Военный министр (1808—1810). С 1810 г. начальник департамента военных дел Государственного Совета. С 1817 г. главный начальник военных поселений.

75 Резвой Дмитрий Петрович (1762—1823), генерал-майор артиллерии, дядя Н. И. Голицыной. В 1803 г. женился на Надежде Васильевне Бастион (урожд. Налетовой) (1780—1845), в первом браке бывшей за полковником артиллерии Павлом Бастионом.

76 Голицына (урожд. гр. Кутайсова) Александра Павловна (1804—1881), княгиня, племян-

161

ница Н. И. Голицыной. С 1824 г. жена Алексея Алексеевича Голицына (1800—1876), камер-юнкера, впоследствии смоленского губернского предводителя дворянства.

77 Голицын Михаил Федорович (1800—1873), князь, шталмейстер. В службу вступил юнкером в л.-гв. Конный полк (1819). Поручик (1824). Привлекался по делу декабристов, освобожден без всякого взыскания. Штабс-ротмистр (1827). В польскую кампанию адъютант кн. А. Г. Щербатова (1830—1831). В чине ротмистра назначен адъютантом гр. Бенкендорфа (1832). Полковник в отставке (1835). Богородицкий (1842—1844) и Звенигородский (1848—1861) уездный предводитель дворянства. Попечитель и главный директор московской Голицынской больницы (1859—1873).

78 Щербатов Алексей Григорьевич (1778—1848), князь, генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Участник всех войн с Наполеоном. Командовал частью Гвардейского корпуса, участвовавшего в сражении при Остроленке и в штурме Варшавы (1831). Член Государственного Совета (1839). Московский генерал-губернатор (1844—1848).

79 Кутайсов Александр Иванович (1784—1812), граф, генерал-майор. Брат Н. И. Голицыной. В начале 1812 г. начальник артиллерии 1-й Западной армии. В Бородинском сражении начальник всей русской артиллерии. Погиб при отражении атаки на батарею Н. Н. Раевского.

80 Суворов Александр Васильевич (1730—1800), граф Рымникский (1789), князь Италийский (1799), генералиссимус. 24 октября 1794 г. взял штурмом Прагу — укрепленное предместье Варшавы, за что ему было присвоено звание генерал-фельдмаршала.

81 Крейц Киприан Антонович (1777—1850), барон. Участник наполеоновских и русско-турецкой (1828—1829) войн. Командир 2-го пехотного корпуса (1831). За отличие в сражениях против польских мятежников произведен в генералы от кавалерии и награжден орденом Св. Георгия 2-й ст.

82 Мантейфель Карл Карлович, граф, главный лесничий (обер-форстмейстер) Курляндии.

83 Эльмпт (урожд. фон-Баранов) Анна Ивановна (1777—1845), графиня, жена Филиппа Ивановича Эльмпта (1764—1818), генерал-лейтенанта.

84 Ридигер Федор Васильевич (1784—1856), граф (1847). Участник наполеоновских, русско-шведской (1808—1809) и русско-турецкой (1828—1829) войн. Генерал-лейтенант (1826). При подавлении польского восстания командовал 4-м резервным кавалерийским корпусом на Волыни. За отличие получил звание генерал-адъютанта и произведен в генералы от кавалерии.

85 Дверницкий Юзеф (1779—1857), генерал. В составе польских легионов французской армии принял участие в кампаниях 1805—1807, 1812—1814 гг. С 1815 г. командир бригады армии Царства Польского. Принял деятельное участие в восстании 1830—1831 гг. на Волыни и в Подолии.

86 Коцебу Август (1761—1819), немецкий драматург и романист. В царствования Екатерины II и Павла I находился в русской службе. С 1802 г. жил в Германии, числясь при русском Министерстве иностранных дел.

87 Крузенштерн Иван Федорович (1770—1846), адмирал (1842). Первый русский кругосветный мореплаватель (1803—1806). Директор Морского кадетского корпуса (1826—1842). По увольнении по болезни с должности директора назначен состоять при Особе Его Императорского Величества. Учредитель Русского географического общества. Его сыновья: Александр Иванович (1807—1888), действительный тайный советник, сенатор. С конца 1830 г. состоял при генерал-фельдмаршале гр. Дибиче. С 1832 г. чиновник дипломатической канцелярии наместника Царства Польского И. Ф. Паскевича; Николай Иванович (1802—1881), флигель-адъютант. Впоследствии генерал-майор Свиты Его Императорского Величества. Сенатор.

88 Строганов Сергей Григорьевич (1794—1882), граф, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного Совета. Участник Отечественной и русско-турецкой (1828—1829) войн. Генерал-майор (1828). Исполнял обязан-

162

ности военного губернатора в Риге и в Минске (1831—1834). Попечитель Московского учебного округа (1835—1847). Воспитатель Вел. Кн. Николая, Александра, Владимира и Алексея Александровичей.

89 Пален Матвей Иванович (1779—1863), барон, генерал от кавалерии, член Государственного Совета. Участник Отечественной войны. Генерал-губернатор Лифляндии, Эстляндии и Курляндии (1830—1848).

90 Возможно, Рокоссовский Алексей Иванович (1798—1850), генерал-майор (1830), сенатор, товарищ Главноуправляющего путями сообщения и публичными зданиями. С 1822 г. производил изыскания для устройства водяного сообщения между Неманом и Балтийским морем. С 1828 г. управляющий работами VII Округа путей сообщения в Риге.

91 Казадаев Александр Васильевич (1781—1854), тайный советник, сенатор, статс-секретарь. Директор Горного кадетского корпуса (1804—1813), обер-прокурор Сената (1821), управляющий Департамента податей и сборов (1826). С 1829 г. действительный член Российской академии. Был женат с 1798 г. на Надежде Петровне Резвой (1775—1828), тетке Н. И. Голицыной.

92 Резвой Павел Петрович (1767—1841), надворный советник, брат гр. Анны Петровны Кутайсовой (урожд. Резвой) (?—1848) — матери Н. И. Голицыной.

93 Александра Федоровна (урожд. принцесса Прусская Фридерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина, дочь прусского короля Фридриха-Вильгельма III) (1798—1860), с 1 июля 1817 г. супруга Вел. Кн. Николая Павловича, с 1825 г. Императрица.

94 Волконская (урожд. кнж. Волконская) Софья Григорьевна (1786—1868), светл. княгиня (1834), статс-дама (1832). Жена П. М. Волконского.

95 Трубецкая (урожд. Вейс) Софья Андреевна (1796—1848), княгиня, вторая жена кн. Василия Сергеевича Трубецкого (1776—1841), генерала от кавалерии, члена Государственного Совета, сенатора.

96 Шимановская (урожд. Воловская) Мария (1789—1831), польская пианистка и композитор, и ее сестра Воловская Казимира (?—1885). Жили в Петербурге в 1827—1831 гг.

97 Гуммель Иоганн (1778—1837), австрийский пианист и композитор.

98 Фильд Джон (1782—1837), ирландский композитор и пианист. С 1804 г. жил в Петербурге.

99 Шимановская Целина (1812—1855), впоследствии жена польского поэта А. Мицкевича (1798—1855)

100 Яблоновский Максимилиан (1785—1846), князь, тайный советник, обер-гофмейстер. Был женат на кнж. Терезе Любомирской (1793—1847).

101 Казадаева (урожд. Резвая) Н. П.

102 Резвая (урожд. Кукина) Анна Дмитриевна (1734—1801) — бабушка Н. И. Голицыной.

103 Опочинин Константин Федорович (1808—1848), с декабря 1831 г. корнет л.-гв. Конного полка. Флигель-адъютант (1840); полковник Свиты Его Императорского Величества.

104 Шахматова (урожд. Ланская) Людмила Васильевна (1799—1834), жена Александра Николаевича Шахматова (1797—1859), камергера, действительного статского советника.

105 Ланской Василий Сергеевич (1753—1831). В Отечественную войну действительный тайный советник, заведовал Главным интендантским управлением. Генерал-губернатор Герцогства Варшавского (1813), президент временного правительства Царства Польского (1815), член Государственного Совета (1816), управляющий Министерством внутренних дел (1823—1828). Был женат на Варваре Матвеевне Пашковой (?—1831). Их дочери: Людмила за Шахматовым, Анна (1793—1868) за кн. Александром Борисовичем Голицыным, Софья (1796—1877) и Варвара (1800—1881) — фрейлины.

106 Грабовский Стефан (1767—1847), граф. Статс-секретарь Царства Польского (1825—1831). Член Государственного Совета.

107 Ланжерон Александр Федорович (Людовик-Александр) (1763—1831), граф, генерал от инфантерии. Французский эмигрант, на русской службе с 1790 г. Участник Отечественной войны. Новороссийский генерал-губернатор (1815—1823).

163

108 Озеров Иван Петрович (1806—1880), дипломат, в 1830-е гг. чиновник русского посольства в Бадене.

109 Архарова (урожд. Римская-Корсакова) Екатерина Александровна (1755—1836), кавалерственная дама ордена Св. Екатерины, вдова Ивана Петровича Архарова (1744—1815), генерала от инфантерии, начальника Московского гарнизона (1796).

110 Голицын Сергей Иванович (1767—1831), князь, действительный статский советник, камергер, член Гоф-интендантской конторы. Был женат на Елизавете Васильевне Приклонской (1770—1847).

111 Куракина (урожд. Головина) Наталья Ивановна (1768—1831), княгиня, вдова Алексея Борисовича Куракина (1759—1829), действительного тайного советника, канцлера всех российских орденов.

Храповицкая (урожд. Деденева) Софья Алексеевна (1786—1833), кавалерственная дама ордена Св. Екатерины. Жена М. Е. Храповицкого.

Остерман-Толстая (урожд. кнж. Голицына) Елизавета Алексеевна (1779—1835), графиня, жена Александра Ивановича Остермана-Толстого (1773—1857), генерал-адъютанта, генерала от инфантерии.

Возможно, Веревкина (урожд. Кандалинцова) Аграфена Федоровна (1790—1869), вдова Николая Никитича Веревкина (1766—1830), генерал-лейтенанта, коменданта Москвы (1821—1830).

Моден Софья Гавриловна (1804—1884), графиня, с 1837 г. вторая жена кн. Валентина Михайловича Шаховского (1800—1850), статского советника.

Орлова (урожд. Жеребцова) Ольга Александровна (?—1852), графиня, с 1826 г. жена А. Ф. Орлова.

112 Гелгуд Антоний (1790—1831), польский генерал, участвовал на стороне Франции в кампании 1812—1814 гг. Командир бригады польской армии Царства Польского. Участник восстания 1830—1831 гг.

113 Отдельным Гвардейским корпусом в составе действующей армии в Польше командовал Вел. Кн. Михаил Павлович (1798—1848).

114 Черткова (урожд. бар. Строганова) Елена Григорьевна (1800—1832), жена Ивана Дмитриевича Черткова (1796—1865).

115 Кочубей Виктор Павлович (1768—1834), граф (1799), князь (1831). Вице-канцлер (1798—1799). В начале царствования Императора Александра I член “Негласного комитета”. Министр внутренних дел (1802—1807, 1819—1823), член Государственного Совета (1810). Председатель Государственного Совета и Комитета министров (1827—1834), государственный канцлер (1834). С 1799 г. был женат на Марии Васильевне Васильчиковой (1779—1844), статс-даме, кавалерственной даме ордена Св. Екатерины 1-й ст.

116 Волконская Александра Петровна (1804—1859), княжна, фрейлина Императрицы Елизаветы Алексеевны, с 1831 г. жена Павла Дмитриевича Дурново (1804—1864), камергера, действительного статского советника.

117 Белосельский-Белозерский Эспер Александрович (1802—1846), князь, полковник л.-гв. Гусарского полка, флигель-адъютант (1833), впоследствии генерал-майор. В 1831 г. женился на Елене Павловне Бибиковой (1812—1888), падчерице А. Х. Бенкендорфа.

118 Паскевич Иван Федорович (1782—1856), граф Эриванский (1828), светлейший князь Варшавский (1831), генерал-фельдмаршал (1829). В 1812 г. генерал-майор, командовал 26-й пехотной дивизией. При взятии Парижа командир 2-й гренадерской дивизии. Генерал-адъютант (1824). Командир Отдельного кавказского корпуса и главнокомандующий на Кавказе (1827—1830). После смерти генерал-фельдмаршала Дибича — главнокомандующий действующей армией в Польше (1831). Наместник Царства Польского (1832—1856).

119 Ермолов Алексей Петрович (1777—1861), генерал от инфантерии. Генерал-майор, начальник штаба 1-й Западной армии (1812), генерал-лейтенант (1813). Командир Отдельного кавказского корпуса и главнокомандующий на Кавказе (1816—1827). С 1827 г. в отставке.

120 Елена Павловна (урожд. принцесса Вюртембергская Фридерика-Шарлотта-Мария)

164

(1806—1873), Вел. Кн., с 1824 г. супруга Вел. Кн. Михаила Павловича.

121 Император Николай I короновался в Москве 22 августа 1826 г.

122 Мудров Матвей Яковлевич (1776—1831), действительный статский советник, профессор, директор Клинического института в Московском университете. Старший член Медицинского совета Холерной Центральной комиссии. Был домашним врачом семьи родителей А. С. Пушкина. Н. О. Пушкина подарила ему детский портрет поэта, находящийся ныне в музее А. С. Пушкина в Москве.

123 Дочери М. Шимановской: Елена (1811—1861), с 1832 г. жена Франтишека Иеронима Малевского (1800—1870), и Целина.

124 Николай Николаевич (1831—1891), Вел. Кн., третий сын Императора Николая I. В русско-турецкую войну 1877—1878 гг. главнокомандующий действующей армии, генерал-фельдмаршал.

125 Фонтанес Людовик (1757—1821), французский литератор, профессор Парижского университета.

126 Голицын Иван Федорович (1789—1835), князь, брат А. Ф. Голицына. Полковник, заведовал секретной частью канцелярии Московского генерал-губернатора.

127 Голицын Федор Федорович (Fifi) (1794—1854), князь, брат А. Ф. Голицына. Камер-юнкер (1824). Впоследствии камергер, действительный статский советник, поверенный в делах в Голландии; директор Комиссии погашения долгов.

128 Пушкина (урожд. гр. Васильева) Софья Владимировна (1807—1844), племянница Н. И. Голицыной. Жена Ивана Алексеевича Пушкина (1804—1875).

129Рождествено — имение гр. И. П. Кутайсова, Звенигородского уезда Московской губернии.

130 Васильева (урожд. гр. Кутайсова) Мария Ивановна (1787—1870), графиня, сестра Н. И. Голицыной. Жена гр. Владимира Федоровича Васильева (1785—1839).

131 Кутайсов Павел Иванович (1782—1840), граф, брат Н. И. Голицыной. Действительный тайный советник, обер-гофмейстер, член Государственного Совета. Был женат на кнж. Прасковье Петровне Лопухиной (1784—1870).

132 Буало Николя (1636—1711), французский поэт.

133 Раморино Джироламо (1790—1849), итальянский генерал. Участник наполеоновских войн. Принял участие в польском восстании 1830—1831 гг.

134 Императорская фамилия находилась в Москве с 11 октября по 24 ноября 1831 г. Одним из поводов Их посещения было открытие выставки российских произведений и промышленности в Большом Кремлевском дворце.

135 Уваров Сергей Семенович (1786—1855), граф (1846). Попечитель С.-Петербургского учебного округа (1811—1822), президент Академии Наук (1818—1855), министр народного просвещения (1833—1849).

136 Волконский Петр Михайлович (1776—1852), светлейший князь (1834). Министр Императорского Двора (с 1826 г.), генерал-фельдмаршал (1850), канцлер всех российских орденов.

137 Озерова Екатерина Петровна (1807—1833), фрейлина Императрицы Александры Федоровны. С 1832 г. жена Федора Яковлевича Скарятина (1806—1835).

138 Сидящие вокруг круглого стола держатся за веревочку, незаметно передвигая надетое на нее кольцо. Ведущий должен угадать, у кого в руке кольцо.

139 Голицын Дмитрий Владимирович (1771—1844), светлейший князь (1841), генерал от кавалерии, член Государственного Совета, кавалер всех российских орденов. Московский военный генерал-губернатор (1820—1844).

140 Барятинская (урожд. гр. Келлер) Мария Федоровна (1792—1858), княгиня, вдова тайного советника кн. Ивана Ивановича Барятинского (1772—1825).

141 Голицын Сергей Михайлович (1774—1859), князь, камергер, член Государственного Совета, попечитель Московского учебного округа (1830—1835), почетный опекун, председатель Московского Опекунского совета.

165

142 Круковецкий Ян (1770—1850), граф, польский генерал. Служил в австрийских войсках, потом в войсках Герцогства Варшавского и Царства Польского. В начале восстания 1830 г. назначен генерал-губернатором Варшавы. В июле 1831 г. избран председателем польского правительства. После взятия Варшавы был сослан в Казань.

143 Бартенева Прасковья Арсеньевна (1811—1872), фрейлина Императрицы Александры Федоровны. Славилась своим прекрасным голосом.

144 Калькбреннер Христиан (1775—1806), немецкий композитор, пианист и скрипач.

145 Окулова Елизавета Алексеевна (1806—1886). П. А. Вяземский называл ее за замечательное сопрано “Соловьевой”. С 1836 г. жена полковника Алексея Николаевича Дьякова (1790—1837).

146 Шереметева Анна Сергеевна (1811—1848). С 1837 г. жена гр. Дмитрия Николаевича Шереметева (1803—1871), камергера, гофмейстера.

Перевод и публикация Е. Л. ЯЦЕНКО

Рассказы о декабристах, записанные неизвестным лицом

Публикация осуществлена по рукописи 1880-х годов, хранящейся в РГАЛИ (Ф. 1345. Оп. I. Д. 622). Скорее всего рассказчиком был Матвей Иванович Муравьев-Апостол (1793—1886), один из немногих декабристов, переживших 1882 г. (наиболее позднюю дату в тексте). Муравьев-Апостол был близко знаком с большинством упоминаемых лиц: Г. С. Батеньковым, кн. Е. П. Оболенским, кн. С. П. Трубецким, П. Н. Свистуновым, И. И. Пущиным, а также с М. С. Луниным (в 1819 г., находясь на юге России, он и сам мог быть свидетелем описываемого эпизода).

В пользу нашего предположения говорит и тот факт, что рассказ о братьях Муравьевых-Апостолах наиболее подробен в тексте и до известной степени перекликается с опубликованными мемуарами М. И. Муравьева-Апостола, а повествование о событиях на Сенатской площади, в которых Матвей Иванович не участвовал, изобилует наибольшим числом ошибок, какие легко могли возникнуть, если знать о происшедшем понаслышке.

***

Гаврило Степанович Батеньков, сын офицера, служившего в Сибири, воспитывался во 2-м кадетском корпусе1, выпущен в артиллерию. В 1814 году, на походе во Францию, командовал в одном сражении двумя орудиями и, окруженный многочисленным французским отрядом, защищался отчаянно, не хотел сдаваться и пал со всею своею командою. Французы, убирая мертвые тела, нашли его с признаками жизни, вылечили и вскоре разменяли. По возвращении в Рос-

166

сию, его приняли в ведомство путей сообщения, как хорошего математика. Он принялся за дело усердно и быстро приобрел славу умного, знающего и полезного человека. Его командировали в Иркутск по части путей сообщения. В 1816 г. происходила ревизия Сибири. Сперанский2 был послан туда для исследования злоупотреблений и очутился там, как в лесу. В числе представляющихся ему лиц он заметил инженера-капитана путей сообщения, явившегося к нему с прочими чиновниками Иркутской губернии. Молодой человек говорил свободно, умно, без раболепства и выказал совершенное знание тамошнего края и лиц. Сперанский взял его в свою канцелярию и остался им доволен. Батеньков понял дело в совершенстве и сделался правой рукою Сперанского. Он написал много проектов и в том числе замечательный устав о ссыльных.

По возвращении Сперанского в Петербург и по представлении им донесений и списков в государственный совет, все знающие люди изумились скорой тщательной их обработке. Гр. Аракчеев, искавший людей способных, спрашивал у Сперанского, кто помогал ему? Сперанский назвал Батенькова и, по просьбе Аракчеева, предложил ему вступить в службу по военным поселениям3. Батеньков согласился с тем, чтоб ему вместо чинов и крестов давали 10 т<ысяч> р<ублей> ассигнациями жалования. Он работал усердно и неутомимо. Аракчеев был им вполне доволен, называл его «мой математик», но мало-помалу охладел к нему, стал им пренебрегать, обременил работою, не давая никакого поощрения. Батеньков жил в Петерб<урге> у Сперанского (в доме Армянской церкви). Ему, как он говорил, надоело служить у гадины Аракчеева. Он собирался выходить в отставку, чтоб посвятить себя наукам, заняв где-нибудь место профессора математики. Его завербовал в Т<айное> О<бщество> Рылеев. Батеньков не был у него ни на сходбищах, ни на совещаниях 12 декабря4, участвуя в нем только по названию, т. е. был совершенно невиновен. Но его арестовали и приговорили к вечной каторжной работе. Но наказали бесчеловечнее: 2 года продержали в крепости Швартгольм, потом 18 лет в каземате Петропавловской крепости. Говорят, что его там забыли. Он числился номером, а не именем. Его опасались ссылать в Сибирь, как уроженца и человека, бывшего правой рукой Сперанского. Комендант И. Н. Скобелев5, простой русский человек, выслужившийся из солдат, в 1841 году, узнавши, что Батеньков 20 лет сидит в четырех стенах, без огня, без бумаги, без книг и без человеческого голоса, умилился его страданиям, терпению, сохранению рассудка и веры в Бога, поклонился ему в ноги, говоря, что поклоняется его страданиям. Он напомнил государю о забытом всеми Батенькове. Тогда ему дали газеты и вскоре отослали на жительство в Томскую губернию6. Тут он навестил ялуторовцев. В 1856 году он был возвращен вместе с прочими декабристами по милостивому манифесту Александра II, и поселился в Калуге, где и скончался 29 октября 1865 года7.

Батеньков относился сердечно к молодежи, называя внуками или малолетними. Он сохранил веселость характера, оригинальное вполне русское остроумие. После 20-летнего заключения в крепостном уединении и безмолвии он любил поговорить и пользовался всяким предлогом, чтобы попутешествовать.

В Калуге он сблизился с Е. П. Оболенским8. В Твери Батеньков всегда проводил по нескольку дней у М. И. Муравьева-Апостола. Он говорил, что его особенно влечет к нему, как к родному человеку.

Каховский9 был смоленский помещик, проигравшись и разорившись в пух, он приехал в Петербург в надежде жениться на богатой невесте; дело это ему не

167

удалось. Он застрелился бы, потому что любил пожить во всю мочь. Но случайно познакомившись с Рылеевым, он безусловно предался ему и Т<айному> О<бществу>. Рылеев с товарищами содержали его в Петербурге на свой счет.

Неустрашимого героя Милорадовича10 щадили вражьи пули. В России только поляк Каховский11 мог хладнокровно убить нашего героя, любимого солдатами. В записках бар<она> А. Е. Розена12 в извинение Каховского сказано: «Пули Каховского и еще других солдат ранили смертельно Милорадовича»13. Затем для большего удостоверения повторяет: «Пули Каховского и нескольких солдат ранили смертельно командира л<ейб>-г<вардии> Гренадерского полка полковника Стюрлера»14. — Солдаты не звери, не могли травить мирно увещевавших людей. Розен не был 14 дек<абря> близ самых действий на площади15. Он был принят в общество только за 2—3 дня до 14-го*.

Рылеев не явился на площадь, чтоб не быть свидетелем пролития невинной крови16. Все они понимали, что ни князь С. П. Трубецкой17, ни Е. П. Оболенский не годились в распорядители восстания по своей неловкости и бесхарактерности. Все понимали, что ничего из этого не выйдет, поэтому все эти убийства были бесцельны. Большая часть декабристов радовалась неудаче 14 декабря, которая <удача> повела бы к бесконечной резне, возобновив Пугачевщину.

Барон Розен упоминает в своих записках, что многие из них, как и их родные, с горечью говаривали: «Ce sont nos amis du quatorze**, которые удружили нам ссылкою».

Сначала Сергей Иванович Муравьев-Апостол постоянно вышучивал Михаила Павловича Бестужева-Рюмина в своем офицерском кружке, как неосновательного, слабохарактерного юношу. Эта забава очень не нравилась Матвею Ивановичу. Он наконец начал выговаривать брату, что не с его добрым сердцем злоупотреблять детскою привязанностию молодого человека, если и бесхарактерного, еще неустановившегося, но все-таки человека не без известных дарований. Сергей Иванович с благодарностью обнял своего старшего брата, который во многом его сдерживал. После этого он уже стал относиться к Бестужеву-Рюмину сердечно, по-дружески, и впоследствии принял членом Т<айного> О<бщества>. Польщенный приятной переменой обхождения своего кумира, восторженный юноша привязался к Сергею Ивановичу до безумия, безусловно верил в непогрешимость его действий и в полный успех всякого его предприятия. Исполняя его поручения точно, быстро и осмысленно, он выказывал перед ним свою неутомимую деятельность и развернул все свои способности, которые до сближения с ним ни к чему не применялись. Бестужев-Рюмин не ожидал крушения. В 22 года19 ему не хотелось умирать, тяжело было идти на виселицу. Он, рыдая, еле волочил ноги, его принуждены были поддерживать. Сергей Иванович на пути просил у

** Хотя записки бар. А. Е. Розена посвящены «Любезным моим соузникам», но он, не знакомый с основными условиями Т<айного> О<бщества>, писал их самостоятельно, не советуясь и не представляя на суд опытнейшим из соузников. — Все его уважали за высокие качества характера, но запискам его не сочувствовали и его немецких вожделений не разделяли. Записки были напечатаны за границей на языках немецком и русском, против них не стоило возражать, чтоб ссориться с хорошим человеком18. Они служат характеристикой его немецко-русской личности. (Прим. авт.)

**** «Наши друзья четырнадцатого» (Пер. с фр.).

168

него прощения в том, что погубил его, и не переставал ободрять своего юного друга, так как все кончено бесповоротно; еще накануне казни, через стену, он утешал его разговорами о Спасителе и о бессмертии души.

Николай Васильевич Басаргин20, человек замечательного ума, говорил о юном Бестужеве-Рюмине, которого хорошо знал: «Пламенное воображение, сердце превосходное, но голова не совсем в порядке».

Так преждевременно прекратилась жизнь юного человека, который при великодушном помиловании и добром слове государя послужил бы ему и отечеству с той же горячею преданностию, как и все без суда помилованные Муравьевы21 и прочие члены Т<айного> О<бщества>. — Бестужев-Рюмин плохо говорил по-русски, для допросов и письменных показаний он потребовал лексикон.

Николай Павлович22 после продолжительного разговора с С. И. Муравьевым-Апостолом приказал передать его отцу, что он должен гордиться таким сыном, как Сергей Иванович. Как честный человек, Николай I оценил его высокие качества ума и сердца, но как государь — повесил.

Сергей Иванович имел громадное нравственное влияние на людей. Напр<имер>, протоиерей Казанского собора Петр Николаевич Мысловский23, часто посещавший заключенных, долго беседовавший с ними и напутствовавший их на казнь, говорил многим: «Когда я вхожу в каземат Сергея Ивановича, то мною овладевает такое же чувство благоговения, как при вступлении в алтарь перед Божественною службою. Меня умиляет в нем непоколебимость веры в Бога, сердце преисполненное любви к Спасителю и к ближнему, чистота его помышлений и великое спокойствие в ожидании скорого перехода от земной жизни в вечную»24. Напутствуя его на казнь, он сказал ему: «Смотря теперь на вас, Сергей Иванович, можно подумать, что я веду вас в церковь под венец».

Осенью 1825 года кн. Сергей Петрович Трубецкой, дежурный штаб-офицер при 4-м пехотном корпусе, получил отпуск. Сергей Иванович нарочно приезжал в Киев, чтобы просить отъезжающего в С.-Петербург, чтоб он всеми силами воспрепятствовал там всякой попытке к восстанию, предвидя лишь напрасные жертвы. Может быть, вследствие этой просьбы князь не явился 14-го декабря на площадь к выполнению назначенной ему роли руководителя, вовсе ему не свойственной. Как недеятельная сила, он, вероятно, и не пытался остановить безумный опыт восстания в уверенности, что его никто слушать не будет.

Между тем Сергей Иванович, уже узнавши о совершившемся прискорбном событии 14 декабря, сам счел себя вынужденным поднять Черниговский полк (в 1820 году, при распределении целого полка по всем полкам армии, он был переведен из л<ейб>-г<вардии> Семеновского в Черниговский пехотный полк подполковником) близ Белой Церкви вследствие того, что прибывшие из Василькова ротные командиры нарушили закон военного повиновения: из преданности и любви к нему они освободили его со старшим его братом, арестованных командиром полка, взяточником Гебелем25, который, забыв, что не пользуется уважением офицеров и солдат, вздумал грубо обращаться с арестованными. Они прибили Гебеля, когда он вышел в сени, а Сергей Иванович остался с братом в комнате.

Матвей Иванович, часто навещавший брата (он в 1821 году вышел в отставку подполковником из Полтавского пехотного полка, в который был переведен тоже вследствие истории Семеновского полка, где он прежде служил), не-

169

давно прибыл из Хомутца, имения их отца, Миргород<ского> уезда, советовал брату в сем мирно положиться на волю Государя, неотступно уговаривал его от бесполезного восстания, умолял пощадить солдат, юного священника26 (уже возвратившись в Васильков), которого заставляли после молебна читать солдатам наскоро составленные объяснения причин и цели восстания27. Сергей Иванович колебался. Товарищи-сослуживцы так или иначе должны были пострадать за него, поэтому желали восстания и нетерпеливо ждали его решения. Товарищество взяло верх над чувством сострадания к солдатам, к священнику и над горячей любовью к брату. После молебствия, когда они готовились выступать из Василькова, к довершению несчастия, подъехала почтовая тройка, и Ипполит Иванович, меньшой из братьев Муравьевых-Апостолов, бросился в их объятия (не принадлежал к Т<айному> О<бществу> и ничего о нем не слышал от братьев)28. Он только что блистательно выдержал экзамен в школе колонновожатых, был произведен в офицеры Генерального Штаба, определен во вторую армию и ехал к своему назначению в Тульчин. Его поразило, что такое приятное семейное событие и неожиданное свидание с братьями вместо радости смутило и опечалило их. Они даже просили его без разговоров и расспросов безостановочно продолжать свой путь. Но Иппол<ит> Иванович добился причины такой странности, после чего он не захотел оставлять их в опасности, твердо решившись погибнуть вместе с ними: так велика была дружба, связывающая братьев Мурав<ьевых>-Апост<олов>.

Полк двинулся, и 3 января 1826 г. снялся с последнего привала. Кавалерийский отряд с конно-артиллерийскою ротою загораживал им путь в Трилесы. Они все подвигались вперед. Сначала в них стреляли холостыми зарядами. Но когда открылась пальба картечью и пало несколько человек убитыми и ранеными, тогда Сер<гей> Иван<ович>, желая спасти свою команду, приказал поставить ружья в козлы и просил у солдат прощения за то, что обманул их несбыточными надеждами. Артиллеристам он махал платком, чтоб прекратили пальбу, и тут же упал раненым картечью в висок. Иппол<иту> Ивановичу представилось, что брат убит наповал, он с отчаяния сейчас же застрелился из пистолета.

Рассказ о восстании Черниговского полка под заглавием «Из воспоминаний М. И. Муравьева-Апостола», по просьбе П. И. Бартенева, был продиктован Матвеем Ивановичем и напечатан в «Русском архиве» в 1871 г.

Кажется, в 1882 была напечатана в «Русском» же «Архиве» статья Ивана Ивановича Горбачевского29, в которой он, с чьих-то слов, говоря о восстании Черниговского полка 1825 г. (не был ни участником, ни зрителем, ни близким к братьям Мур<авьевым>-Апос<толам>, а Матвея Ивановича, вышедшего в отставку в 1821 г., он вовсе не знал), с желчью относится к Матвею Ивановичу, выставляя его жалким человеком, который будто бы единственно из трусости колебал решимость брата, отговаривая его от этого восстания. Эти нападки со стороны Горбачевского естественны: он был до 14 дек<абря> ничто, а получив название декабриста, превратился в нечто, поэтому счел необходимость войти в соответственную роль ярого революционера и втянулся в нее.

Горбачевский, подпоручик 8-й артил<лерийской> бриг<ады>, был осужден по второму разряду, по окончании работ за Байкалом, на чугуноплавильном Петровском заводе, прижился там на поселении, имея от правительства надел земли. Как человек бедный и не имевший близких родных, он не воспользовался милостивым манифестом Александра II, чтобы возвратиться в

170

Россию. Горбачевский полюбил свою вторую родину и скончался в Петропавловском заводе в 1869 г.

Говорили, что Павел Иванович Пестель и Никита Михайлович Муравьев30, как люди честолюбивые, уже разъединялись, каждый приобретая исключительно своих приверженцев, так что впоследствии две сильные партии могли, при известных обстоятельствах, истребить друг друга из-за преобладания власти.

Михаил Сергеевич Лунин31 был изранен в бесчисленных дуэлях. Ощущение опасности было необходимейшей потребностью его жизни; он жадно искал случая для вызова, если таковой долго не попадался, то он, как бы нечаянно, толкал на улицах кого-нибудь из незнакомых ему людей, уверяя, будто бы ему наступили на ногу; когда ему доказывали противное, тогда он вызывал на дуэль за обвинение во лжи.

Однажды в Одессе в 1819 г. он беседовал на балконе третьего этажа с известной тогда красавицей Валесской. Разговор шел об исчезновении в мужчинах рыцарства. Валесская приводила в пример, что теперь уже ни один из них не бросится с балкона по приказанию своей красавицы.

Лунин был равнодушен к Валесской, но не мог отказаться от ощущения некоторой опасности. Он смело и ловко бросился с балкона и благополучно достиг земли, так как тогда улицы были не мощены. Все это не мешало ему быть в сожительстве добрым, милым товарищем, а в обществе веселым, остроумным, любезным человеком.

Своими, с известной окраской, письмами к сестре32, пересылаемыми через III отделение, и распространением рукописей он сам напросился на заточение в Акатую и даже был этому рад, жил там прехладнокровно и, как в гостиной, острил с посетителями. Его привезли в Акатуй 27 марта 1841 г. — В четверг на Страстной неделе С. Г. Волконский виделся с ним и писал И. И. Пущину33 в Ялуторовск, что Лунин сохраняет свою обычную веселость. 30 декабря 1845 г., в воскресенье, сторож, прислуживавший Миха<илу> Серг<еевичу>, взошедши к нему в комнату, нашел его мертвым. Он был накануне в бане и после этого чувствовал себя хорошо. Он скончался от апоплексического удара.

Лунин перешел в католичество, будучи в Варшаве учеником и приверженцем известного Мейстера34. Небольшая часть его келии в Акатуе была отделена завесою, за ней стояло большое распятие, присланное из Рима, где оно было освящено папою. Мих<аил> Серг<еевич> был религиозен без ханжества.

Въезжая в Сибирь, он говорил: «C’est ici que notre vie commence»*. Действительно, положение декабристов в Сибири было вне обыденной пошлости. Сильные духом могли сосредоточиться в себе, чтоб переработать, перевоспитать себя. Но Лунин оставался неизменным, был собой доволен. Сильные духом могли одобрять, поддерживать своих слабых собратий и благотворно влиять на окружающую их среду, смягчить своею гуманностью ее дикие нравы.

Такие люди, как Лунин, родятся и умирают революционерами. Они даже могут любить революцию бесцельно, только для революции, за что и где бы она не разыгралась, как Михайло Бакунин35. Это даровитые натуры, но душевно больные люди.

** Вот здесь начинается наша жизнь (Пер. с фр.).

171

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Г. С. Батеньков (1793—1863) учился в Дворянском полку при Втором Кадетском корпусе в Петербурге.

2 Сперанский Михаил Михайлович (1772—1838), граф, известный гос. деятель; пензенский губернатор (1816—1819), сибирский генерал-губернатор (1819—1821). Член. Гос. Совета. Г. С. Батеньков служил под началом Сперанского в 1819—1821 гг.

3 Аракчеев Алексей Андреевич (1769—1834), граф, генерал от кавалерии, военный министр, председатель воен. дел Гос. Совета, главный начальник военных поселений. Г. С. Батеньков служил в ведомстве военных поселений в 1823—1824 гг.

4 В совещаниях у Кондратия Федоровича Рылеева (1795—1826), известного поэта и инициатора выступления на Сенатской площади, Г. С. Батеньков участвовал, в том числе и 13 декабря 1825 г.

5 Скобелев Иван Никитич (1778—1849), генерал-майор, комендант Петропавловской крепости в 1839—1849 гг.

6 Батеньков был направлен на жительство в Томск в начале 1846 г.

7 Батеньков умер 29 октября, но в 1863 г.

8 Оболенский Евгений Петрович (1796—1865), князь, член Северного общества, участник мятежа на Сенатской площади.

9 Каховский Петр Григорьевич (1799—1826), отставной поручик, член Северного общества, активный участник мятежа 14 декабря 1825 г., убийца генерала М. А. Милорадовича и полковника Н. К. Стюрлера.

10 Милорадович Михаил Андреевич (1771—1825), граф, генерал от инфантерии, герой Отечественной войны 1812 г., петербургский генерал-губернатор.

11 Каховский не был поляком; принадлежал к старинному, но обедневшему русскому дворянскому роду.

12 Розен Андрей Евгеньевич (1799—1884), барон, участник мятежа на Сенатской площади. Его «Записки декабриста» были изданы: в немецком переводе (в отрывках) в журнале «Die Grenzboten» в 1868 г., и отдельным изданием (1-я часть) в Лейпциге в 1869 г., и вторым изданием там же в 1874 г.; на русском языке — в Лейпциге в 1870 г. Позднее неоднократно переиздавались.

13 По свидетельству адъютанта М. А. Милорадовича А. П. Башуцкого, из тела генерала после ранения была извлечена пистолетная пуля (солдаты были вооружены ружьями). См.: Башуцкий А. П. Убийство гр. Милорадовича // ИВ, 1908, № 1.

14 Стюрлер Николай Карлович (?—1825), полковник, командир л.-гв. Гренадерского полка.

15 А. Е. Розен формально не вступал в тайное общество. На Сенатской площади был, но недолго.

16 К. Ф. Рылеев появился утром на Сенатской площади, убедился в отсутствии «диктатора» кн. С. П. Трубецкого, пошел его искать и более к месту мятежа не возвращался.

17 Трубецкой Сергей Петрович (1790—1860), князь, член тайных обществ с момента их возникновения. Накануне мятежа был назначен «диктатором», но на площадь не явился и участия в выступлении не принимал. Вместо него «диктатором» был сделан Е. П. Оболенский.

18 На записки А. Е. Розена возражали П. Н. Свистунов, В. С. Толстой и др. декабристы. См.: Свистунов П. Н. Несколько замечаний по поводу новейших книг и статей о событиях 14 декабря и о декабристах // РА. 1870. № 8—9; Толстой В. С. Воспоминания // Декабристы. Новые материалы. М. 1955. Ср. в письме М. И. Муравьева-Апостола А. П. Созонович от 11.05.1876: «Записки Розена, когда они вышли, меня крайне удивили. Я не воображал, что балтийский вопрос мог существовать между нами. Между товарищами в Чите; в Петровском Забайкальском заводе трое только могли ему сообщить верные сведения о начале и о ходе Тайного Союза. Он, видно, не был в близких отношениях ни с С. П. Трубецким, ни с И. Д. Якушкиным, ни с Н. М. Муравьевым; ему следовало, кажется, к ним обратиться». (ОПИ ГИМ. Ф. 249. Оп. I. Д. 2).

172

19 М. П. Бестужеву-Рюмину в момент казни было 25 лет.

20 Басаргин Николай Васильевич (1800—1861), член Союза Благоденствия и Южного общества.

21 Речь идет о Михаиле Николаевиче Муравьеве (1796—1866) (с 1865 граф Муравьев-Виленский), основателе тайных обществ, позднее от них отошедшем; после кратковременного ареста был освобожден с оправдательным аттестатом; а также о его братьях Николае (1793—1866) (причастен к тайным обществам; к следствию не привлекался) и Александре (1792—1863) (член тайных обществ; осужден на ссылку без лишения чинов и дворянства и с правом на государственную службу). Впоследствии все братья Муравьевы занимали высокие военные и административные посты.

22 Император Николай I.

23 Мысловский Петр Николаевич (1777—1846) посещал как духовник декабристов в Петропавловской крепости.

24 Ср. в записках А. Е. Розена: «Его (С. И. Муравьева-Апостола — В. Б.) пламенная душа, его крепкая и чистейшая вера еще задолго до роковой минуты внушали протоиерею П. Н. Мысловскому такое глубокое почитание, что он часто и многим повторял: «Когда вступаю в каземат Сергея Ивановича, то мною овладевает такое же чувство благоговейное, как при вшествии в алтарь пред божественною службою». (Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск. 1984. С. 179).

25 Гебель Густав Иванович (?—1865), подполковник, командир Черниговского пехотного полка.

26 Кейзер Даниил Федорович (ок. 1800 — после 1858), священник Черниговского пехотного полка. К моменту мятежа менее года как был выпущен из Киевской духовной академии. За участие в выступлении был лишен сана и дворянства и сослан в рабочие арестантские роты Бобруйской крепости.

27 «Православный катехизис» С. И. Муравьева-Апостола и М. П. Бестужева-Рюмина.

28 Ипполит Иванович Муравьев-Апостол (1806—1826) состоял в Северном обществе, куда вступил без ведома братьев.

29 Горбачевский Иван Иванович (1800—1869), член Общества соединенных славян. В 1882 г. в «Русском Архиве» № 2 были напечатаны «Записки неизвестного из Общества соединенных славян», автором которых, по мнению редактора, был И. И. Горбачевский.

30 Пестель Павел Иванович (1793—1826), лидер и идеолог Южного общества; Муравьев Никита Михайлович (1795—1843), один из лидеров и идеологов Северного общества.

31 Лунин Михаил Сергеевич (1787—1845), член Тайных обществ с момента их возникновения, автор известных «Писем из Сибири», «Взгляда на русское тайное общество с 1816 по 1826 год» и ряда др. сочинений, написанных в Сибири на поселении и ставших причиной второго ареста Лунина в 1841 г. и заключения в Акатуевский тюремный замок при Нерчинских горных заводах.

32 «Письма из Сибири», пересылавшиеся открытой почтой (и, разумеется, перлюстрировавшиеся) сестре Лунина, Е. С. Уваровой, в Петербург.

33 Волконский Сергей Григорьевич (1788—1865), князь; Пущин Иван Иванович (1789—1859), члены тайного общества.

34 Мейстер — Местр, де, Жозеф (1754—1821), французский публицист и религиозный философ. Лунин встречался с ним в 1817 г. в Париже.

35 Бакунин Михаил Александрович (1814—1876), известный революционер, теоретик анархизма, публицист; был родственником (по матери) как братьев Муравьевых и Муравьевых-Апостолов, так и Лунина.

Публикация В. М. БОКОВОЙ

173

ВОСПОМИНАНИЯ Е. А. ДРАШУСОВОЙ
(1842—1847)

Елизавета Алексеевна Драшусова принадлежит к тем представителям нашей отечественной литературы, чьи имена известны лишь специалистам и узкому кругу современных читателей.

Родилась она в 1817 году в провинциальной семье русских дворян Ашаниных (Ошаниных). Дед ее был “настоящий русский барин” и “страстный почитатель Петра”. Бабушка отличалась неимоверной строгостью, и “перед ней все трепетали”. Отца своего не помнила, но унаследовала от него ненависть к французам и не могла им простить “двенадцатого года”. От матери к ней перешла доброта, мягкость души, сердечность и повышенная религиозность.

Детские годы связаны с Пензой. Запомнился ей огромный тенистый сад, где у нее был свой огородик, забавы, игры, добрая милая русская няня. Лиза была единственным ребенком, уцелевшим от некогда огромной семьи. Она уже в детстве была набожной и любила молиться. В семье всегда говорили по-русски. На Пасху во дворе устраивались качели и затевались шумные игры с дворовыми детьми. Ей запомнился приезд государя Александра I в Пензу, так всколыхнувший жизнь города, а особенно поездка в Киев с посещением Лавры в 1826 году. С этой памятной поездки юная Елизавета начала вести дневник.

“Это сердечный архив, в который часто бывает отрадно и полезно заглянуть. Это талисман, посредством которого живешь несколько раз в жизни”, — писала позднее Драшусова.

Когда Елизавета подросла, они с матерью переехали в Москву.

В доме Юрия Никитича Бартеньева, их “старинного приятеля”, Елизавета однажды познакомилась с генерал-майором и литератором, бароном Вильгельмом Ивановичем Карлгофом (1796—1841), который произвел на юную девушку огромное впечатление. В 1833 году умирает ее мать, Елизавета Семеновна, а в 1834 Елизавета становится женой Карлгофа, который заменил ей “все и всех”.

В Петербурге, где они жили, Карлгоф ввел свою юную жену в круг русских литераторов. Она знакомится с С. М. Строевым, В. Г. Бенедиктовым, молодым поэтом, первый сборник стихов которого вышел в 1835 году (он был издан на деньги Карлгофа). Знакомится с В. А. Жуковским, П. А. Вяземским, И. А. Крыловым, М. Ф. Воейковым, Николаем Полевым и другими. Была счастлива принимать у себя однажды на званом обеде в честь Дениса Давыдова своего кумира — А. С. Пушкина.

174

В 1838 году барон Карлгоф переходит на службу в Министерство народного просвещения, становится попечителем сперва Киевского, а затем Одесского учебных округов. В марте 1841 года В. И. Карлгоф скончался в Одессе от горловой чахотки, и жизнь Елизаветы Алексеевны круто меняется.

Чтобы заглушить свое горе, она предпринимает путешествие за границу на два года вместе с семьей Васильчиковых, с которыми сблизилась в Киеве. Посещает Италию, Францию, Германию, Голландию и Бельгию. Постоянно ведет дневник. Она любуется пейзажами, посещает виллу Зинаиды Волконской и мастерские русских художников. В Париже ее увлекает бурная общественная жизнь Франции. Она слушает выступления в открытой для публики палате депутатов. Слушала лекции и выступления ученых и государственных деятелей — А. Ламартина, А. Тьера, В. Гюго, Э. Кине, Ф. Гизо, О. Барро и других. А также Адама Мицкевича, находившегося в это время в Париже, с которым она подружилась. Подружилась Елизавета Алексеевна и с Барро, с которым у нее была длительная переписка. Встречалась за границей Елизавета Алексеевна и со своими соотечественниками. В Париже на музыкальном вечере у графини Разумовской Драшусова слушала непревзойденную Полину Виардо. Посещала Драшусова и лекции проповедника Равиньяна, бывала в богоугодных и филантропических учреждениях Парижа, в школах, приютах для детей. Видимо тогда и зародилась у Драшусовой мысль заняться благотворительностью в России.

Вернувшись, Драшусова с увлечением отдалась новому делу: активно участвует в создании дамских попечительских обществ о бедных, деятельно работает в тюремных комитетах, посещает пересыльный замок преступников на Воробьевых горах, стремясь облегчить участь несчастных, особенно женщин и детей. “Посещая пересыльный замок, я узнала Россию так, как бы никогда не узнала”, — напишет она впоследствии в своих записках.

По возвращении из зарубежной поездки Е. А. Драшусова, тогда еще баронесса Карлгоф, поселилась в Москве в одном доме с семейством Васильчиковых. Заводит знакомства, сближается с научным и литературным миром Москвы. С увлечением посещает публичные лекции при Московском университете, слушает С. М. Соловьева, С. П. Шевырева, но особенно выделяет Т. Н. Грановского. Бывает в доме Павловых, у Ф. Н. Глинки, в Благородном собрании. Собирает по субботам у себя литераторов и ученых. А. С. Хомяков, М. П. Погодин, С. П. Шевырев, С. М. Соловьев, М. Н. Катков, братья В. Н. и А. Н. Драшусовы и другие бывали в ее доме. Чрезвычайно интересует ее все, что касается культурной и литературной жизни.

В 1847 году Елизавета Алексеевна выходит замуж за А. Н. Драшусова, профессора астрономии Московского университета. В том же году начинает помогать брату мужа В. Н. Драшусову в выпуске первой московской ежедневной газеты “Московский городской листок”.

В 1848 году Драшусова с мужем опять побывали в Париже, став свидетелями февральской революции 1848 года. Посетили Варшаву, где А. Н. Драшусов читал несколько лекций по астрономии. Живо реагирует Драшусова на важнейшие события эпохи — восстание в Польше, покушение на Александра II, войну с турками.

Но самым важным делом для нее стало воспитание детей — двоих сыновей и дочери (первый ее брак был бездетным). Хотя она с увлечением продолжала заниматься благотворительностью: была попечительницей Серпуховского отделения Дамского Московского попечительства о бедных.

Скончалась Е. А. Драшусова в своем имении 25 августа 1884 года.

Ее литературная деятельность началась в 1830-е годы. Первое выступление в печати — очерк “Прогулка из Ревеля в Гельсингфорс”, был опубликован в “Северной пче-

175

ле”(1837, 12 июля) С 1838 стали появляться в печати ее переводы, заметки, очерки, статьи. В 1844 г. журнал для детей “Звездочка” опубликовал биографию И. А. Крылова. Печаталась Драшусова в “Библиотеке для чтения”, “Библиотеке для воспитания”, “Современнике”, “Русском вестнике”. Активно сотрудничала в “Московском городском листке”, где кроме ее заметок появился перевод “Писем путешественника с дороги” Ч. Диккенса. Благотворительная деятельность Е. А. Драшусовой нашла отражение в очерке “О благотворительных и учебных заведениях дамского попечительного общества о бедных в Москве”. Был напечатан в сборнике “Раут” (кн. 3, Москва, 1854). Выступала Драшусова под псевдонимами “Е. К.”, “К-Ф”, “***”, возможно, что она печаталась и под псевдонимом “Е. Кончезерская”. Некоторые рассказы и повести печатала анонимно, стесняясь выдавать за свои. Поэтому не вся литературная деятельность писательницы выявлена, и не установлено точное количество ею написанного.

Из опубликованных трудов Драшусовой самыми значительными, пожалуй, являются ее воспоминания. Они выходили в шести номерах “Русского вестника” с 1881 по 1884 год под названием “Жизнь прожить — не поле перейти” с подзаголовком “Записки неизвестной“ (автограф хранится в ИРЛИ). Продолжение воспоминаний Драшусовой находится в рукописном отделе Государственного Литературного музея в 10 тетрадях и охватывает период с 1842 по 1874 год. Тетради сохранились не полностью, некоторые не имеют начала и конца или являются черновыми и беловыми вариантами одного и того же повествования. Написаны трудночитаемым мелким почерком. Драшусова, по ее выражению, старалась “как можно меньше касаться” своих “внутренних ощущений и объективно излагать события.

Предлагаемая публикация представляет воспоминания Е. А. Драшусовой 1842—1847 гг. (Ф. 65., Д. 10, 11, 12) и занимает три тетради общим количеством 88 листов. В рукописных фондах ГЛМ хранятся также семь тетрадей под общим заглавием “Дневник старухи”, в котором дневниковые записи 1876—1879 годов сочетаются с обширными воспоминаниями (Ф. 65. Д. 24—26), и неопубликованный роман “Герой не от мира сего”, посвященный событиям литературной жизни Москвы 1840-х годов (Ф. 65. Д. 1—4). Имеется альбом со стихами, записанными неустановленными лицами (Ф. 65. Д. 30, 31). Еще один альбом Драшусовой в конце 1980-х годов поступил в хранилище Нью-Йоркской публичной библиотеки в составе частной коллекции семьи Ярош, эмигрантов из России. В нем более 60-ти автографов русских поэтов и литераторов, в том числе В. Я. Жуковского, П. А. Вяземского, Д. Давыдова, М. Ю. Лермонтова. (Более подробно об альбоме см. журнал “Вопросы литературы” 1990, № 8)

Всего в рукописном собрании Государственного литературного музея фонд Е. А. Драшусовой насчитывает 30 единиц хранения.

При публикации сохранены особенности авторского стиля, в ломаных скобках слова, восстановленые по смыслу, <...> — на месте обрыва страницы

ВОСПОМИНАНИЯ

<1842 г.>

До Мейера1 в Шербухе2 и еще в разных* <...>

Когда я в первый раз услышала оркестр Штрауса3, он произвел на меня сильное впечатление.

176

В его исполнении было что-то упоительное. Сам Штраус был олицетворенное вдохновение. В Volko garden он играл в беседке, напротив которой полукругом сидели слушатели.

Beau monde приезжало поздно. Когда смеркалось, когда все ярко освещалось, тогда щегольские наряды мелькали перед глазами и дивные звуки придавали вечеру что-то очаровательное.

Все пиесы, играные с оркестром Штрауса, отличались гармонией, чудной оркестровкой, но торжество его были вальсы. Они казались особенно увлекательны.

Когда в глазах самого Штрауса огонь вдохновения, он увлечется восторгом и с ускоренными движениями своего смычка представляется истинным гением вальса. Он своей вдохновенной личностью способствовал успеху своих вальсов.

Его соперником был Ланнер4, оркестр которого был также хорош. Мы его слышали в Деблинге. Так как в <беседке> было холодно, то он играл в <ресторане>, где пили, ели, беспощадно курили. <За> облаками дыма его почти было <нельзя> видеть и за шумными возгласами не очень порядочной публики нельзя было <нрзб.> и вполне слушать музыку, но сколько <можно> было судить об ней при этом шуме, она не уступала оркестру Штрауса, хотя была совсем в другом роде.

Говоря о театрах, я не о всех помянула, хотя мы во всех были, потому что они вовсе были незамечательны, но в <нрзб.> театре на меня произвела сильное впечатление пиэса Кальдерона5.

До тех пор я вовсе не знала Кальдерона, и эта пиэса поразила меня своей поэтической грустной фантазией. Жизнь есть сон. Кто не знает этого, кто не думает об этом? Но эта истина не кажется истертой, когда она облечена, как у Кальдерона, в такую поэтическую форму и выражена такими прекрасными стихами. Мы видели эту пиэсу с нашими новыми друзьями, и потому-то, может быть, она произвела на меня сильное впечатление. Такое внезапное, такое сердечное сближение с ними казалось сновидением, и, смотря на них, я думала, что никогда более я не увижу их, может быть, даже не услышу об них, и дружба наша исчезнет, как сладкий сон.

На другой день я купила все сочинения <...>

1843 год

Ровно через два года возвратилась я в Россию. Это было 3 августа 1843 года. С ужасом думала я, как по возвращении моем почувствую я свое одиночество, как тяжело мне будет находиться одной в Петербурге, где прежде была так наполнена и так радушна жизнь моя, с какой силой встрепенутся воспоминания прошедшего, как мучительно будет сожаление о всем, что не сбылось и что погибло в сердце...

Но всегда случается, что не сбываются преждевременные опасения. Конечно, мне было грустно, но не в такой степени, как я ожидала. Бог вложил в душу мою какую-то не свойственную ей твердость, а в сердце столько любви ко всем, столько доброжелательства и благих замыслов, что в первые дни моего пребывания в Петербурге я находилась в чудном расположении духа, как жаль, что оно было не продолжительно!

177

В бытность нашу в Париже, мы узнали одну русскую, когда-то оставившую своих господ, с которыми приехала во Францию, и с тех пор живущую в Париже.

Мы не знали, где ее муж, но детей всякого рода было много, двух девочек какой-то аббат поместил в монастырь. В то время, как мы ее узнали, она находилась в чрезвычайной бедности, и с ней жил маленький 6-летний сынок. Мальчик этот иногда по целому дню не ел. Раз моя девушка, которую мы послали навестить эту несчастную, нашла ее больную на чердаке на соломе, а мальчишку голодного и жующего какие-то бумажки. Бедная женщина говорила, что если бы не мальчик, она бы не терпела такой нужды, пошла бы куда-нибудь в услужение, но что он связывает ее. Я предложила Анне и Кате6 сложиться со мной и взять этого мальчика на свое попечение. Мы хотели сделать что-нибудь доброе в Париже, чтобы не даром, по крайней мере, мы там жили и веселились и спасти хотели душу русскую (хотя может и не совсем русскую) от плена вавилонского7.

Мы поручили священнику нашему Вертинскому при случае переслать этого мальчика в Петербург.

Мать с радостью согласилась поручить нам его, и я написала моим родственникам Антонским, чтобы они приняли бедного мальчика, которого мы отыскали в Париже, если таковой явится от моего имени.

Дядюшка Ахлябинов, встретивший меня на пароходе, сказал мне, что маленький французик прибыл и находится у Антонских. Это известие меня очень порадовало. Я подумала, что есть по крайней мере существо, для которого я теперь нужна.

Антонские, хотя были изумлены тем, что к ним с неба упал какой-то мальчик, милостиво приняли его, ласкали, кормили, забавляли, и мальчику было житье.

Но я вскоре с прискорбием заметила, что несчастный этот совершенно был лишен умственных способностей, чего мы в Париже вовсе не заметили.

Может быть, переход из мрачного чердака на шумный пароход, потом к петербургской жизни с незнакомым довольством произвели такой умственный переворот в нем. Я поместила его в одно богоугодное заведение, где об нем имели особенное попечение, но ничего не могли из него сделать. Он произносил несколько невнятных французских слов и ничего не мог понять, чему его не учили. Бедный мальчик вскоре заболел скарлатиной. Его поместили в детскую больницу, куда я приезжала его навестить. Он лежал бессознательно, едва узнал меня. Но был очень хорош, черные глаза его блестели, личико пылало. Я благословила его за мать его. Через несколько дней он умер.

Так-то всегда кончаются натянутые благодеяния. Надобно делать все, что только можно для тех, которые близки к нам по чувству долга, а не собирать несчастных из-за тридевяти земель, их так много округ нас.

В Петербурге я не скучала, напротив, очень бы желала провести там зиму, но я так сроднилась с Васильчиковыми8, что не хотела расстаться с ними. В них я находила опору, без которой, мне казалось, я не могла жить.

Они также возвратились через месяц в Россию, но только несколько недель прожили в Петербурге. Я с ними часто виделась. Наняла я себе миленькую квартирку на Миллионной, почти против английского магазина. Мало выезжала, но зато очень много принимала, каждый вечер у меня кто-нибудь бывал, что льстило моему самолюбию, может быть больше, нежели удовлетворяло чувство.

178

Алексей Васильевич Васильчиков

У меня тогда много еще было тщеславия и кокетства.

Из самых частых посетителей были Жуковский (Бернет9), с которым была прежде знакома, но тогда более сблизились, Комовский10, брат покойного мужа К. И. Карлгоф11, Булгаков12, дальний мой родственник, иногда Бенедиктов13, некоторые иностранцы.

В это время старик Крылов14 жил на Васильевском острову в собственном домике, который был бы очень хорош, если бы по свойственной ему неопрятности не содержался очень нечисто. Знаменитый баснописец сидел обыкновенно в больших креслах, в которые он уходил плотно, как в футляр, возле окна, перед ним стоял столик, на котором обыкновенно лежал какой-нибудь французский роман, стоял ящик с сигарами. Он говорил, что не хотел затруднять головы своей сурьезным чтением и потому читал глупости.

Возле него вертелась его крестница, очень острая девочка, которую он сам учил и которую с торжеством заставлял читать, чтобы показать ее успехи. Отец этой девочки был какой-то писарь, а мать находилась у Ивана Анд<реевича> в качестве ключницы. Часто толковал он с ней о кушаньях, которые желал, чтобы ему были изготовлены к обеду или ужину. Он очень любил хорошо покушать и имел колоссальный аппетит.

В это время он часто прихварывал и почти не выезжал, но не менее того заказывал себе разные пироги <нрзб.>, блины и все это употреблял в большом количестве.

179

Александра Ивановна Васильчикова

На нем обыкновенно был засаленный халат, над его креслами — большое сальное пятно доказывало, что к этому месту часто прислонялась голова его. Тупейший гребень валялся где-нибудь на окне или на столе.

По старой приязни я часто бывала у него. Он принимал меня очень радушно. Мне пришло в голову написать его биографию для “Звездочки” — детского журнала, в котором я принимала большое участие. И потому, что издательница его, госпожа Ишимова15, была моей хорошей знакомой, и потому более что понимала, как полезно доставлять чтение для русских детей, так мало занимающихся русским.

Я сказала о своем намерении Крылову, который остался к нему так же равнодушен, как был равнодушен ко всему на свете, однако не отказался сообщить мне некоторые сведения о своей жизни, но я жалела, что он был так не словоохотлив.

Так хотелось поболее узнать подробностей о его жизни, но он, кажется, совершенно забыл о ней и с большим трудом можно было у него что-нибудь добиться. Впрочем, он был очень доволен моим кратким очерком, когда он был напечатан, и очень усердно благодарил меня*.

**Приписка на странице сбоку: “Раз я его спросила, отчего он так давно ничего не пишет. “Видите, — отвечал, — мне гораздо приятнее, чтобы меня спрашивали, отчего я не пишу, нежели думали: “Зачем он уже пишет”. В 75 лет нельзя ни жениться, ни писать стихов”.

180

В это время я также дала напечатать в “Библиотеке для чтения”16 “Пять дней в Палерме”, и с большим волнением, я признаюсь, не без удовольствия увидела напечатанными мои слабые произведения.

В бытность мою в Петербурге я коротко познакомилась с одним господином Лемсоном, человеком довольно еще молодым, который совершенно посвятил себя богоугодным делам, основал несколько заведений, о которых имел неусыпное попечение. Я все их видела, и все они очень мне понравились, потому что в устройстве их не проявлялось ни малейшего тщеславия, призирались бедные дети, воспитывались строго, просто совершенно соответственно их званию.

Между прочими заведениями было одно, которое я нашла очень полезным. В Петербурге и Москве существуют детские приюты для приходящих детей, но ими могут только воспользоваться те, у которых есть родители и которые имеют убежище, но круглые сироты, но те, которых родители не могут содержать и которых они сами упрекают в том, что те малостью их связаны и не могут найти себе места, для этих-то бедных детей Лемсон основал ночной приют.

Они находили кров, кусок хлеба, а учились, обедали и целый день проводили в приюте для приходящих. Следовательно, содержание ночного приюта стоило очень дешево, а между тем стольких детей призирал и давал средство получить образование.

Во всех заведениях Лемсона воспитывались, если я не ошибаюсь, более 200 человек.

Капитала никакого не было, и все это содержалось частною благотворительностью и средствами, которые приобретал и изобретал Лемсон.

Он своею благотворительной деятельностью возбуждал во мне столько уважения, что я года два переписывалась с ним, но потом потеряла как-то из виду и узнала, что он худо кончил свою карьеру — что он был заличен в чем-то не слишком назидательном, что у него все было отнято, и что сделалось с ним самим и с его заведениями, я уже не могла узнать. Впрочем, я уверена была, что во всем этом было много клеветы, я ни на минуту не сомневалась в благородстве Лемсона и в его искреннее желание добра. Никогда не заподозрю я такого человека, который действует не из тщеславия и ничего лично для себя не добивается, а Лемсон именно был таков.

Может быть он, как человек нестарый, впал в какое-нибудь искушение — об этом я не спорю. Но все это не такое еще преступление, чтобы за это его совершенно уничтожить. Да, в Петербурге как-то добрые дела не принимаются.

Несколько лет тому назад по примеру нашего московского попечительства о Бедных основали в Петербурге общество “Посещение Бедных”. Началось великолепно. Столько было затей, столько пожертвований.

В Петербурге более средств, нежели у нас милости, там больше богачей, да и участвовала царская фамилия. Несмотря ни на что, общество то разрушилось, и все заведения его закрылись, кроме двух или трех, которые приобрели себе капитал и самостоятельность.

Видно, что ни на чем там нет благословения Божия.

Богоугодные дела, предпринимаемые с верою и любовью к человечеству, возникают из ничего и невидимо поддерживаются. А в Петербурге средства были, да вероятно не было благодати Божией.

181

В это же время я познакомилась с одной англичанкой, чрезвычайно замечательной женщиной, которая посвятила себя вполне добру. Она нашла, что в России можно найти большое поприще для богодетельной деятельности, и потому называла Россию отечеством своего сердца. Она также призирала бедных девочек, имела заведение для раскаивающихся грешниц, какого в России не бывало, сверх того, она изготовляла множество теплой одежды, которую зимой раздавала бедным, распространяла благочестивые книги и находила возможность и средства делать добро всякого рода и во всех слоях общества. Ее очень интересовали мои рассказы о Диакониссах17, основанных Пастором Флиднером, и она желала, чтобы я сообщила эти сведения принцессе Ольденбургской18, которая очень была тогда занята мыслию завести нечто подобное в России. Я должна была к ней заехать, но мне как-то не удалось.

Сильная борьба совершалась во мне в это время по воспоминанию прежнего, по вероятию, что в Петербурге я не найду то, чего искал ум и несознательно жаждало сердце. Мне хотелось остаться там, но с другой стороны я чувствовала такое презрение к тщеславной, суетной жизни Петербурга, все, что я видела там, так было противно моим убеждениям и моим стремлениям, что я считала каким-то отступничеством оставаться в ненавистном мне городе.

На этот раз внутреннее убеждение взяло верх над личным побуждением.

Итак, я отправилась в Москву. Искренно ли, притворно ли — не знаю, но обо мне многие жалели, и целое общество приехало провожать меня в контору почтовой кареты.

В Москве я остановилась у Георгиевских19, где всегда останавливалась, когда приезжала в Москву, в семействе, котором умерла моя добрая няня. Со старшей дочерью Наденькой мы были очень дружны. На другой день наведалась к Василь<чиковым> и узнала, что они приготовили мне квартиру в том доме, где жили сами (на Никитской в доме Храповицкого). Они занимали бельэтаж и имели великолепное помещение.

Очень была довольна своими четырьмя комнатами, а более тем, что могла жить вместе с Васильчиковыми.

Сначала устройство моего жилища, покупка мебели, удовольствие иметь un chez soi* занимали меня, и я не скучала, потом новые знакомства, новые предметы развлекали меня, и я не жалела, что решилась поселиться в Москве, хотя сначала решение это мне многого стоило. Притом же, Москва сама по себе производила на меня приятное впечатление, совсем не то, что Петербург.

До 1840 года, вероятно, чувство изящного, так как и другие чувства, не были у меня довольно развиты, и мне казалось, что Петербург самый прелестный город в Европе. И когда, возвращаясь после двухлетнего отсутствия в прекрасное осеннее утро при ясном солнце, я увидела снова Неву, прекрасные здания набережной, великолепный храм Исакиевский и еще раз повторила: хорош Петербург.

Но вступив на землю, но проехав по городу, я испытала странное ощущение: меня обдало каким-то холодом. Чем же я восхищалась? — подумала я. Что хорошего, что привлекательного в Петербурге! Вот эти люди и здания как будто поглощались этими широкими улицами, дома эти, самые высокие, казались мне

** свой угол (Пер. с фр.)

182

низкими и все, как казармы, вся эта ездня казалась каким-то праздным катаньем, а не деятельным оживлением, все эти пешеходы, между которыми мелькали столько в бедном одеянии, казались несчастными рабами, эти солдаты и офицеры — жалкими машинами, эти кареты четверней — азиатской роскошью.

Нигде не было изящества, ни в чем не проявлялось свободы или смелости, все было холодно, степенно, уныло или бедно. Все было точь в точь, как два года тому назад и как, вероятно, будет через 10 лет. Правду сказал Вильмен20: “Rien n’est stable que la servitude”*. Если бы иностранец каким-нибудь волшебством был вдруг перенесен в Петербург, и он не знал бы, куда попал, то сию минуту сказал бы, что это город, на котором лежит тяжелая рука деспотизма.

Совсем другое впечатление произвела на меня Москва. В ней столько зданий, имеющих свой особенный характер, они так живописны, так разнообразны, в ней и люди смотрят как-то иначе, и выражение глаз другое. Она не рабское подражание чужого, не великолепная декорация, случайно слепленная, не богатое украшение, выставленное для прикрытия внутренней бедности. Она выражение народа русского, она летопись его бедствий, скрижало его славы. В ней хранятся святые предания, в ней соблюдаются древние обычаи, в ней все дышит радостию.

Мне казалось, что я вижу Москву в первый раз, и я заключила из этого, что надобно много переиспытывать, чтобы научиться чувствовать, много видеть, много размышлять, чтобы уметь все справедливо оценить.

Сначала я инстинктивно любила Россию, но не понимала вообще все значение чувства народного. Теперь во всем открываю новый для себя смысл, и уединенные монастыри московские и бесчисленные церкви, фантастически и со всевозможным велелепием украшенные нашими предками, — все это теперь особенно говорит моему сердцу. Теперь я с невыразимым наслаждением езжу в Кремль, восхищаясь пленительною окрестностию, глядя на святыни кремлевские. Как-то усерднее молишься, теплее веруешь, сильнее надеешься, терпеливее ожидаешь.

Васильчиковы очень открыто жили в Москве. У Алек<сандры> Иван<-овны>, как у старожилки московской, было множество знакомых, связей и родных. Многие помнили еще гостеприимный дом ее родителей, которых все знали, поминали добром — отец ее был генерал-губернатором московским21, и в Москве был проулок, называвшийся Архаровским. Это также был признак популярности. Через посредство Васильчик<овых> я познакомилась со всею почти московскою знатью, сама искала знакомств в обществе, к которому я привыкла, т. е. литературном и ученом, сверх того, и у меня были кой-какие прежние знакомые, так что у меня образовался очень обширный и разнообразный круг знакомых.

По милости пристрастия ко мне добрейшей Алек<сандры> Иван<овны> и преувеличенных похвал, которые она мне расточала в разговорах со всеми, ко мне были очень благосклонны и приветливы. Некоторые даже искали во мне, надеясь через меня попасть в intimité** Василь<чиковых>, а Алек<сандра> Иван<овна> была очень исключительна и, можно сказать, даже строга в выборе своих знакомств. Помню, до какой подлости доходили некоторые, чтобы быть приглашенными на ее вечера!

** “Нет ничего прочнее рабства” (Пер. с фр.).

**** близость (Пер. с фр.)

183

В первый раз я увидела московский свет на бале у Самариных22, искренних друзей Васильчиковых, на бале, который был дан в честь Анны и Кати, я была ослеплена великолепием и роскошью и очарована любезностию самой госпожи Самариной и ее дочери Марьи Федоровны23. Уменье принимать гостей у обеих их было доведено до последней степени совершенства. Мне понравилось то, что кроме светских людей на бале присутствовали некоторые литераторы, ученые профессора. Густой кружок толпился около Грановского24, бывшего тогда московским львом и сводившего с ума московских дам.

Марья Федоровна Самарина с необыкновенным тактом умела делать приятное гостям своим, знала, кому что может сделать удовольствие. Меня она тотчас познакомила с Грановским и со многими другими.

Грановский читал тогда публичные лекции и всех приводил в восторг (теперь я забыла содержание этих лекций, кажется, они относились к средней истории, но помню, что тогда они производили на меня сильное впечатление, и я ни одной не пропустила).

Благородная поэтическая наружность Грановского, его выразительные глаза, его глубокий задумчивый взгляд, его длинные волосы и несколько болезненный вид (тогда он был еще худощав) много способствовали успеху. Он несколько пришептывал или находил какое-то затруднение в произношении (от чего он впоследствии отвык) и, несмотря на это, его красноречивое сильное слово глубоко действовало. Повторяю: московские дамы были от него без ума. Он не знал, как отделаться от всех приглашений, как отвечать на все любезности и восторженные похвалы, как встречать все выразительные взгляды... И я, грешная, каюсь, была увлечена этой беспредельной овацией, и хотя сердце мое не возгорелось страстью по именительному профессору, однако я очень искала в нем и больше еще потому, что он был другом Васильчиковых и что я точно находила его чрезвычайно занимательным по уму и любезности.

Помню, что раз с Грановским у меня случилось приключение, которое необыкновенно раздосадовало меня. Желая более сблизиться с ним и насладиться его беседой, я пригласила его к себе обедать, позвала Редкина25, с которым он был близок, и еще кого-то; заказала повару Васильчиковых отличный обед и заранее радовалась, что буду в таком милом обществе. Моя приятельница, Надежда Ивановна Георгиевская, немного bas bleu* и разделявшая общее увлечение к Грановскому, также торжествовала от предстоящей partie fine**. Грановский обещал приехать в 5 часов, но пробило 5, прошло еще полчаса, а Грановского нет. Мы пришли в замешательство. Наконец в 6 часов приехал Редкин и сказал, что Грановский ровно в 5 приехал к нам, но ему швейцар сказал, что уже отобедали. У нас был один подъезд с Васильчиковыми, и так как Васильчиковы отобедали в 4 часа, то швейцар вообразил, что Грановский приехал к ним и причинил мне огорчение. Мне было и досадно, и совестно. Я отправила сию минуту извинительную записку к Гран<овскому>.

У Васильчик<овых> были великолепные вечера по средам, на которые съезжался весь цвет московского общества, на которых с большим изяществом убирал буфет дворецкий итальянец Mr Пизети, приехавший с ними из Парижа,

** синий чулок (Пер. с фр.)

**** приятная встреча (Пер. с фр.)

184

но на которых не менее того мне было очень скучно, так что я иногда ранехонько уходила к себе наверх, и до меня смутно долетал шум бала. Кроме этих вечеров у Васильчиковых бывали интимные собрания, на которых присутствовали некоторые профессора: Грановский en premier lien* (но очень редко), Крюков26, Шевырев27, еще писатель, а также некогда московский лев Павлов28, еще знаменитость, Чадаев29, Аксаков Константин30 ексцентрический славянофил, Юрий Самарин31, необыкновенно умный, но чересчур насмешливый, барон Гакстаузен32, немецкий путешественник, с немецкою неутомимостью изучавший Россию и беспрестанно стенографировавший все, что он услышит любопытного. На этих вечерах я не скучала, хотя в них не было этого laisser-aller**, при котором только можно вполне наслаждаться обществом ученых. Бывали другие литературные вечера в Москве, на которых мне было гораздо приятнее, но о них после. Теперь хочу сказать о человеке, который произвел на меня сильное впечатление.

Федор Васильевич Самарин

На 3-й день праздника Рождества Христова ко мне прибежали наверх сказать, что приехал митрополит Филарет33 и что Алек<сей> Вас<ильевич> просит меня сойти вниз. Я вообразила, что такая высокая особа, как Филарет не может никуда ездить и потому подумала, что Алек<сей> Вас<ильевич> обманывают меня, в чем он находил большую забаву. На этот раз велела сказать, что

** в первую очередь (Пер. с фр.)

**** непринужденность (Пер. с фр.)

185

знаю его проказы и не пойду. Но вслед за этим прибежала Катя, подтвердила о приезде Филарета и увлекла меня.

Софья Юрьевна Самарина

В гостиной на диване сидел преосвященный. Стоило только взглянуть на его бледное, утомленное, но прекрасное лицо, всмотреться в его выразительные глаза, чтобы высоко оценить его. В каждом его слове, в каждой его мысли, в каждом его движении, во всей его особе видно превосходство и, можно сказать, изящество. Он говорил о религиозном состоянии Франции, о том, как глубоко испорчена масса народа и как трудно будет возникающей революции исправить эти вредные начала. Говорил о французских проповедниках. Ему более всего нравится Равиньян34, он находит в нем более любви, нежели у других, у Ботена35 он находит противоречия, у Лакордера36 восторженность фанатическую, но не христианскую. Что мне еще более понравилось в Филарете, это откровенность мнений, которую я именно в нем не ожидала. Он не наряжает свои мысли в наряд, приличный своему сану и своим слушателям, он выражает их прямо, как они ему являются. Прежняя жизнь Филарета не вся в его пользу, но с некоторого времени он вырос нравственно, потому что он решился в некотором отношении противустоять тому, перед кем все преклоняются, что он возвысился до независимости мнения.

Мне кажется, что человек необыкновенно умный рано или поздно сделается высоко добродетельным. Он дойдет умом до необходимости, до удовлетворительности добродетели, этой высшей цели жизни, как другие постигают ее серд-

186

цем. Даже то, что Филарет приехал к Вас<ильчиковым>, мне нравилось. Он хотел доказать свое одобрение тому, что люди богатые, прослужившие уже на свой век, приезжают отдыхать в Москву и воспитывают свою семью в русском духе, в городе православном. Войдя в комнату, он начал с того, что высказал все это Алек<сею> Васил<ьевичу>. Если бы люди, стоящие высоко и высоко уважаемые, оказывали теплое сочувствие ко всему хорошему и полезному, то, может быть, и того, и другого было бы более.

Мне еще раз случилось в жизни говорить с Филаретом долго и глаз на глаз. Вокруг человека высокого все как-то действует обаятельно, и потому-то его уединенное подворье, тишина его жилища, высокие комнаты, обращенные в сад, все как-то особенно нравилось мне. В это второе свидание Филарет представлялся мне совсем в другом свете — я нашла в нем мало теплоты и много нетерпимости. Особенно болезненно поразило меня его неприязненность к современной науке вообще и к университету в особенности. Но все-таки он человек необыкновенный, и я жалею, что не могла иметь с ним религиозного разговора, мне бы хотелось знать его верования и послушать, как он разрешил бы некоторые вопросы, смущавшие меня всю жизнь. Я не имела никакого права навязывать свое знакомство Филарету, как то делали многие дамы, и потому не ездила к нему, хотя имела случай, но была только раз, потому что, по моему разумению, мне нужно было это сделать.

Вскоре по приезде моем в Москву я познакомилась с Павловыми — литературной четой, очень замечательной. Мне казалось, что они представляют собой образец земного счастия.

Оба любили литературу и занимались ею, жили в обществе людей образованных, все, что приезжало занимательного в Москву, являлось к ним.

Дом у них был прекрасен. Большое состояние, умненький сынок и вдобавок родители госпожи Павловой, добрые прекрасные люди, жили вместе с нею. Но как жестоко бывает обманчива наружность. Впоследствии я узнала это и в отношении Павловых. Но в то время, когда я с ними познакомилась, они были на высоте своего наружного счастия. Кроме беспрестанных обедов, которые они давали знаменитостям, заезжавшим в Москву, и своим ближним приятелям, и кроме больших вечеров, которые они давали иногда по поводу особенных случаев, они принимали каждый четверг, и я находила вечера их чрезвычайно приятными. На них бывало все, что находилось ученого и даровитого в Москве. Но самыми постоянными посетителями были Грановский, К. Аксаков, Ф. Н. Глинка37, мой приятель прусский Барон Гакстаузен, Хомяков38, Шевырев, Крюков, Герцен39, чрезвычайно остроумных.

Говорят, года два назад гегелизм был в большом ходу, и весь этот ученый мир только и бредил Гегелем. В это же время некоторые из гегелистов обратились в плам<енных> славянофилов. Славянофильство это выявилось ношением мурмолки40, призывало к старинному русскому одеянию, к старинным русским обычаям, обращенным к Руси допетровской, мания в некоторых словах и в исторических явлениях насильственно отыскивать, находить начало <русское>. Иные находили во всем этом <забаву> и славянофильство не мешало Шевыреву надевать белые перчатки, являться в самые модные гостиные и разговаривать с знакомыми дамами по-французски.

Хомяков хотя и не очень заботился о своем туалете, потому что всегда оставался большой неряхой, но так же без умолку болтал подчас по-французс-

187

ки и при случае, пожалуй, готов был подтрунить даже и над самим славянофильством.

Самыми искренними славянофилами, придавшими этому серьезное значение были: Погодин41, хотя я полагаю, корыстолюбие вредило в нем чистоте каких-нибудь стремлений; И. Киреевский42, которого <нрзб.> знала, но всегда много уважала, что он всегда был верен себе <нрзб.>, Константин Аксаков. Сей последний имел <нрзб.> много восторженности, страстно <нрзб.> Россию, но все это с большим шумом. Наружность его то отзывалась восторженностию <нрзб.> мужиковатая личность очень шла к представителю руссицизма <нрзб.> лицо его, несколько вытаращенные глаза, густые и слишком прилизанные волосы; красные руки, из патриотизма никогда не надевавшие перчаток. Одним словом, он представлялся настоящим русским мужичком.

Он считал себя предводителем партии и воображал, что должен совершить великие дела. Его испортила Москва, так легко поставляющая в гении и в великие люди.

Аксаков при другой обстановке остался бы тем, что он есть, нравственным прекрасным человеком с ограниченными способностями и недальновидным умом, но благородною душою и пламенным сердцем, он бы действовал в среде своей и много принес бы пользы, а то он все ожидал великих событий, для того, чтобы выдвинуться вперед и широко действовать. События такого рода не являлись, и, вероятно, вся жизнь его пройдет в восклицаниях и протестациях. Впрочем, существование его не останется бесполезным, его литературные труды не лишены некоторого достоинства и притом, как человек восторженный и сердечный, он мог сообщать добрые чувства другим, и пример его жизни назидателен. До сих пор он еще не женат (1856), но живет с своими родителями, прекрасный семьянин, надежный друг и, что всего важнее, истинный христианин.

А, бывало, с умилением слушали, как он строго исполняет посты и как усердно ходит всякий день к заутрене.

Я была жестоко разочарована, когда в первый раз увидела Хомякова. Это было у Павловых. Не знаю отчего, я его воображала каким-то лордом Байроном с поэтическою осанкою, с задумчивыми глазами, а увидела низенького, сутуловатого мужчину, дурно одетого, растрепанного, неуклюжего. Я сконфузилась, сказала какую-то пошлую фразу, когда мне его представили, и не имела духу говорить с ним в продолжение всего вечера, зато он не умолкал! Он любезен и остроумен до бесконечности и умеет говорить, как никто. На что французы мастера разговаривать, но я не знаю ни одного, который мог бы состязаться с Хомяковым. Он бы переговорил всех краснобаев и ораторов. Зато и упражнений-то он имеет много.

Вероятно, как московская знаменитость первого разряда, он окружен друзьями и поклонниками, между которыми он проповедывает еще в продолжение дня, вечером же неминуемо бывает где-нибудь в гостях. А уж там разливаются потоки его красноречия.

Обыкновенно разъезжаются очень поздно, но Хомяков еще не наговорится, не наспорится. Случалось часто, что с противником своим он доспаривал еще час и более в лакейской или у подъезда, когда хозяева преспокойно уже спали и не чувствовали, что у порога их еще расточалось столько остроумия. Впоследствии я часто встречала Хомякова в разных гостиных, он всякую неделю бывал у

188

меня, следовательно, я имела возможность оценить его. Начитанность и сведения были чрезвычайно разнообразны, но иногда он впадал в односторонность. Мне бывало досадно, когда он весь свой ум обращал на то, чтобы во всем и во всех находить славянское начало. Это ни к чему не ведущее покушение наконец утомляло и делалось пошлой игрой ума. Однажды Хомяков растолковывал барону Гакстгаузену соотношение, будто бы существующее между какой-то русской сказкой и Нибелунгами. Часто и много толковал о разрыве, существующем между народом и сословием, стоящем на высшей ступени.

Кон<стантин> Аксаков являлся всегда жарким приверженцем и <защитником> народа, за что его очень уважали, а другие говорили много, осуждали, горячились, но не предлагали никаких средств для отражения зла, а, главное, никто не научал примером. Хомяков продолжал спокойно владеть несколькими тысячами душ. Александр Иванович Кошелев43, скупил все лучшие имения самашкавского уезда, и никто из них не вздумал ни одного человека отпустить на волю! А ведь как восстают против рабства!

В кругах славянофилов Хомяков всегда пел на их лад, разрыв с классом был любимой темой для разговоров, и одним анекдотом он очень характеристически изобразил этот разрыв.

Однажды на Кавказе будто бы ему (т. е. Хомякову) случилось отдыхать в домике, где господа и слуги все находились вместе. В это время на горах показался черкес и изумил всех своею смелою ловкою ездою по окраинам пропастей и скатам гор. Один господин сказал: “А, право, мне кажется, я бы так проехал”. “И, батюшка, куда вам, — сказал его кучер, — русский так проедет”.

1843—1845

Несмотря на разные противоречия, странности, встречающиеся в обществе московских литераторов, я все-таки находила, что между ними гораздо более благородства, нежели между литераторами Петербурга.

В Москве Хомякова пристрастно любит известный кружок, на него смотрят, как на избранного представителя народности, как на человека гениального. Его слушают, как оракула. Мне нравилось это пристрастие. В Петербурге не умеют ничему поклоняться, ничего любить.

Возвращаюсь к Павловым. Скажу о них все, что знаю и, вероятно, никогда более не встречусь с ними.

Знаменитый Николай Филиппович, автор трех знаменитых и точно замечательных повестей44, имел очень бурное прошлое.

Не могу дать исторического очерка его жизни, потому что не собирала о ней точных сведений, но слышала, что он был сын крепостного человека Апраксиных45.

Раз на вечере у К-ни Щербатовой46, урожденной Апраксиной, г-жа Соллогуб47, сестра Алек<сандры> Иван<овны> Василь<чиковой> сидела возле меня и сказала, показав на Павлова, который развалясь на кушетке любезничал с дамами: “Кто бы мог подумать, что этот развязный господин некогда стоял казачком у дверей матери К-ни Щербатовой”48. Из казачков он попал в театр, и до сих пор существует афиша у одного доброжелателя, неблаговолящего Павлову, на которой напечатано в числе действующих лиц: “Злой дух — Павлов”. Из это-

189

го видно, что его амплуа были не первостепенные. Потом он как-то женился, как-то овдовел, как-то наживался, потом разорялся, проигрывался, как-то сделался писателем и, наконец, попал в московские львы. Повести, особливо “Ятаган”, имели огромный успех. Его на руках носили, не было аристократической гостиной, где не считали бы за удовольствие принимать его.

Удивительнее всего то, что он успел образоваться, приобрести многие сведения и научиться иностранным языкам. Он прекрасно говорил по-французски, знал по-немецки и по-английски. Говоря с ним, нельзя было заметить, что он всему нахватался, что он не с детства получил хорошее образование и что он не вырос в гостиных.

Внутреннего же достоинства он никакого не имел, убеждений также, а прикидывался либералом, особливо с теми, с которыми он мог выиграть либерализмом. Тогда, когда он имел такой успех в московском обществе, он находился в самых стесненных денежных обстоятельствах. В это же время — Каролина Карловна Яниш, девушка-поэт, десятая муза, как ее называли в Москве, вращавшаяся тогда в очень узкой сфере, жившая на небогатой квартире в мезонине дома, где жили Елагины49. Здесь то посещали ее поэтические вдохновения. Вдруг получила от дяди, генерала Яниша50, богатое наследство и сделалась богатой невестой. Павлов часто встречал ее у Елагиных и всегда над нею смеялся, но приятели его посоветовали ему для поправления обстоятельств искать руки богатой наследницы. Он прикинулся влюбленным (Павлов во всю свою жизнь был прекрасным актером, несмотря на то, что в театре играл только злых духов). Каролина собиралась в Париж пленять своим талантом свет, укладывались уже чемоданы, но любовь творца “Ятагана” и льва самых аристократических гостиных тронула ее сердце, и она сказала роковое “да”. Уж лучше было бы ей ехать в Париж!

Каролина Карловна чрезвычайно умна и имеет поэтическое дарование, но она вполне тип женщины-писательницы bas bleu в карикатурном виде.

Когда я ее узнала, ей было лет за 30. Она была недурна лицом, имела выразительные блестящие глаза, имела во всей своей особе что-то угловатое, но так странно одевалась, носила такие яркие цвета, имела такие резкие движения, так громко говорила, что производила пренеприятное впечатление. При этом она была страшная самохвалка (похвальбишка), беспрестанно хвасталась своим богатством и так выражалась: “Us concevez, quand on a 60 milles de rente, ongait fiche de tout”*.

Об своих вечерах говорила: “Je ne reçois que la fleur des pois”**. Хвалилась победами: “Quand Humbold a été à Moscou il a été à mes pieds et il ne tenait qu’à moi de devenir sa femme”***.

Несмотря на свое независимое положение, на либеральные убеждения, независимые правила, которые она проповедывала в известных случаях, она чрезвычайно добивалась аристократических знакомств и чрезвычайно ухаживала за каждою знаменитостию. Часто воспламенялась она к кому-нибудь страстью, к

** Вы понимаете, что имея 60 тысяч доходу, можно ни о чем не беспокоиться (Пер. с фр.).

**** Я принимаю лишь сливки общества (Пер. с фр.).

****** Когда Гумбольд находился в Москве, он был у моих ног, и лишь от меня зависело стать его женой (Пер. с фр.).

190

мужчине или женщине, но ненадолго — охлаждалась или ссорилась. Неминуемый разрыв вскоре следовал за самою сильною страстью.

Самая сильная и продолжительная привязанность была, кажется, к Грановскому, кумиру всех женщин. Привязанность эта была безраздельна, как и все привязанности г-жи Павловой. Со мной она была чрезвычайно любезна, приглашала меня на все свои торжества, но я слышала, что впоследствии она невзлюбила меня. Помню раз, когда она отделала свой дом, по-модному меблировала и драпировала его, и пригласила весь цвет ученого и литературного мира (следовательно я была contrebande* в числе немногих других дам). Гостиная была так ярко освещена, что красные драпри причиняли боль глазам, и посреди всего этого блеска восседал у маленького стола Константин Аксаков с рукописью в руках. Это была “Двойная жизнь”51 Каролины Карловны. Фантастическая повесть имеет поэтическое достоинство и была прекрасно прочитана Аксаковым, но я не желала бы быть на месте ее автора, не могла понять, как можно было назвать такой ареопак** и устроить такое пиршество для прочтения собственного сочинения. Я краснела за Каролину Карловну, и, мне кажется, ее супруг разделял мое мнение. Он стоял у двери и больше обыкновенного моргал глазами. Потом, когда я вышла замуж и возвратилась из Парижа, я не возобновила знакомства с Павловыми, но слышала, что они меня очень бранят. До меня доходили также слухи, что они продолжали жить открыто, возымели склонность к драматическим представлениям.

На даче в Кунцове, где они жили летом, она сама представляла Клеопатру (хороша, я думаю, была?). И в городе устроила какой-то спектакль, на котором было множество. Нико<лай> Фил<липпович> продолжал играть в карты, проигрывать огромные суммы и содержать любовниц на деньги жены. Но вдруг последовала неожиданная катастрофа, и с шумом рушилась вся блестящая декорация внешней жизни Павловых. По какой-то таинственной причине Ник<олай> Фил<иппович> был взят жандармами, приведен к Закревскому52, содержался довольно долго в полиции и наконец сослан в Пермь.

Носились разные слухи. Одни говорили, что Каролина Карловна приезжала с отцом жаловаться Закревскому на мужа в дурных поступках и в расточении ее состояния53.

Другие говорили, что кто-то донес, будто у Ник<олая> Фил<ипповича> Павлова находятся статьи в рукописи против правительства, что обыскивали все его бумаги и нашли в них письма Белинского и еще кой-какие стихи. Но все это говорили по слухам, правды никто не знал и причина этого происшествия осталась тайною. Все восстали на бедную Карол<ину> Карловну, забросали ее камнями, а Павлова никто не подумал обвинять за его подлые поступки. За то, что он разорил жену и сына, напротив, о нем жалели, как о какой-то жертве!! Общественное мнение всегда готово позорить женщину — и всегда наполнено снисхождения на проступок мущины!! Между тем прекрасные имения г-жи Павловой, дом, экипажи продавали с молотка, говорят, для уплаты долгов, наделанных г-ном Павловым. У него была, кажется, полная доверенность от жены, и он, говорят, с своим умом и оборотливостью очень хорошо управлял. Но карты и женщины сгубили его, и он расстроил состояние.

** проникнуть контрабандой; здесь — неофициально, без официального приглашения (фр.)

**** Так в тексте. (Прим. публ..)

191

У Каролины Карловны не было искренних друзей, и потому удар судьбы был для нее еще чувствительнее. Никто не принимал в ней искреннего участия. Впрочем, у ней были мать и отец, и такие добрые.

Мне было жаль ее, и я хотела было к ней ехать, но подумала — это мое участие принесет ей мало утешения — я не аристократка и не знаменитость. После этого плачевного события Кар<олина> Кар<ловна> отправилась жить в Дерпт, где дешево и где имелись все средства для воспитания сына. Через год или полтора кто-то из приятелей Павлова выхлопотал ему позволение возвратиться, и он снова явился в Москве, снова показывался в обществе, разъезжал в карете, обедал у Шевалье (самой дорогой гостинице) как ни в чем не бывало. Мне всегда казалось непостижимым, как отъявленные негодяи, бесстыдством своим, не имея ни копейки денег, находят какие-то таинственные средства, издерживаемые много, и жить роскошно! Не доказывает ли это, что в обществе нашем много еще простофиль, которых можно надувать!

У меня собирались иногда по субботам ученые и литераторы, с которыми я познакомилась, и к ним присоединились мои старинные знакомые: Загоскин54, Погодин, Вельтман55. Последний нелюдим, не любил общества, и был у меня раза два, не более. Он имел свой теплый кружок и жил отдельною жизнею. Непостижимо, как он мог сблизиться с такою женщиною, как госпожа Крупенникова56, влюбиться и, наконец, жениться. Говорят, первая жена его умерла с горя, потому что заметила привязанность мужа к той, которая считалась ее приятельницей и была принята у нее как родная. Г-жа Крупенникова явилась на литературном поприще под псевдонимом Кубе, имеет некоторое дарование, но сама она очень антипатичная личность.

Я ее знала в Одессе, когда она жила еще со своим глупым мужем (с которым впоследствии разошлись) и была в связи с поэтом Подолинским57. Связь эта еще лучшая сторона ее жизни, но потом она дошла до такого непозволительного кокетства, ее поведение было до того скандально, в ее разговоре и действиях было столько цинизма, что она оскорбляла всякое чувство приличия и на нее тяжело и гадко было смотреть.

И такая женщина могла вскружить голову доброму, скромному Вельтману! Потому только, что она не дурна собой, не глупа и умеет кокетничать! Как ничтожны мужчины!

Всякая негодяйка, будь она только хороша собою и имея желание понравиться, наверное, умеет, и никакая супружеская любовь не устоит против соблазна. А все потому что мужчины привыкли к переменам! До тех пор, пока супружеский союз для них не будет так священ, как для женщин, до тех пор пока они не будут довольствоваться счастием иметь одну жену, супружеское счастие невозможно. Mais pren revenir à M-me* Крупенниковой. Говорят, сделавшись г-жою Вельтман, она остепенилась и обратилась в добрую мать, хорошую хозяйку — лучше поздно, чем никогда!

В числе очень немногих счастливых супружеств, которые я встречала в жизни, были чета Ф<едора> Ник<олаевича>62 и Авд<отьи> Павл<овны> Глинок58. (Она рожденная Кутузова, дочь бывшего попечителя Московского округа). Она вышла замуж очень поздно и нежно любила своего супруга, несмотря

** Но вернемся к мадам (Пер. с фр.)

192

на то, что личность его была уморительно оригинальна и смешна. Он был маленький черненький человечек с лицом помятым, как гнилое яблоко, носил на предлинных лентах ордена, которые болтались, когда он кланялся пренизко перед всеми и делал разные ужимки, что на него нельзя было смотреть без смеха. На него делали пресмешные карикатуры. Впрочем, он имел много достоинств. Он истинно любил литературу и поэзию и всегда был готов на всякое доброе дело. Авдотья Павловна разделяла все поэтические и литературные склонности своего мужа, равно как и религиозные убеждения, потому что между ними и было такое согласие.

Они имели маленький домик близ Сухаревой башни, и в нем-то они давали по понедельникам свои маленькие радушные вечера. Они не гонялись, как Павловы, за знаменитостями, но приветливо приглашали к себе студентов, молодых людей, вовсе не известных и всех принимали с одинаковым радушием. Мне это в них нравилось. У них бывали Дмитриев59, тот на которого была написана следующая эпиграмма:

Михайло Дмитриев помре.
Считался он в 9 классе.
Был камер-юнкер при дворе
И камердинер на Парнасе!

Он сам в свою очередь, был мастер писать остроумные эпиграммы — c’était son fort*. Между прочим, он написал на Хомякова, очень дурного губернатора в той губернии, где жил:

Иван Петрович наш назначен в перевод.
Хвала царю и богу слава!
На Вятке будет он душить народ,
На Вятке — не у нас получит Станислава.

Бывал Раич60, Коссович61, О. Миллер, Бакунины, родственницы Авд<отьи> Павл<овны>, пожилые девушки, не очень привлекательные, но даровитые. Старшая, Авдотья, прекрасно рисовала, средняя, Прасковья, писала повести и стихи, между которыми есть одно очень хорошее.

Нет, жизнь земная не ничтожна
В том мире, где правитель бог!
Где познавать его возможно,
Где есть молитвы и восторг.

Нет, мы не жалкие творенья,
Когда нас бог усыновлял,
Дал разум, мысль, воображенье
И чувств огнем благословлял

** это был его конек (Пер. с фр.)

193

Алексей Степанович Хомяков

Меньшая, Катерина, на вид эксентрическая, избрала славный путь — в 1854 сделалась сестрой Крестовоздвиженской общины и с самоотвержением подвизалась в Севастополе. Бывал иногда Шевырев, Погодин, Фет62, профессор Морошкин63, Павловы (потом они за что-то поссорились и не ходили друг к другу), Красов64 и пр., и пр. У Глинки всегда что-нибудь читалось, или произведения хозяев, или какие-нибудь классические стихи Дмитриева, или переводы, или что-нибудь из индейской поэмы Коссовича.

Во всем этом не скажу, чтобы было много интересного, но все-таки, эти литературные занятия были гораздо лучше игранья в преферанс. Авд<отья> Павл<овна> и Фед<ор> Ник<олаевич> так жили дружно, что никогда не разлучались. У них было множество знакомых, они беспрестанно у кого-нибудь обедали или бывали приглашаемы на вечера и всюду являлись вместе. Но торжество их было тогда, когда они вместе читали знаменитую поэму Фед<ора> Ник<олаевича> “Таинственная капля”65. Они были так обязательны, что согласились прочесть “Каплю” у меня, просили только, чтобы не было много приглашенных, особенно никого из нигилистов, которых они оба ненавидели и когда, приехав в назначенный вечер, они нашли у меня Шевырева, то так были недовольны, что хотели уехать, и мы с Александрой Ивановной Васильчиковой с трудом могли уговорить их остаться и прочесть. Они говорили: “Хотя Шевырева мы любим, он человек добрый, но все-таки профессор”, а они думали, что все профессора безбожники.

194

Впоследствии “Капля” сделалась более известной, она читалась уже иногда при огромной аудитории. Мнение о ней было различно, одни хвалили, другие осмеивали. Но на меня они произвела сильное впечатление. Содержание основано на предании существующим будто в апокрифическом Евангелии, что когда дева Мария с божественным младенцем бежала в Египет, то они останавливались ночевать в какой-то пещере, в которой укрывались разбойники... У жены атамана — изнеможенный, умирающий малютка. Они с завистью смотрели на божественного младенца и сказали деве Марии: “Верно, ты благодатная жена, посмотри какой у тебя чудный ребенок! Верно благотворно молоко твое! Дай хотя каплю моему бедному ребенку”. Богоматерь согласилась на ее просьбу и стала кормить сына разбойника. Он ожил, сделался здоров, и хотя рос посреди разбойников и сам сделался разбойником, но посреди порочной жизни и мрачных дел в нем проявлялось присутствие какой-то таинственной благодати и этот-то самый разбойник был распят со Христосом, и он-то с такою верою обратился к нему, прося помянуть его, и он-то первый был с ним в раю. В стихах, местами исполненных силы, рассказано это событие, вся жизнь Иисуса Христа и все деяния. Истина и учения Евангелические, так высоки, что всякое переложение кажется <слабее>, но нельзя сказать этого о поэме Глинки. Есть места превосходные. Помню некоторые стихи.

На брегах Генисарета
Величавый муж ходил,
Муж высокого совета,
Муж великих душ и сил.
И дивилися народы,
Вопрошая, кто есть сей
Он ли тот, рассекший воды
Наш могучий Моисей.

(один куплет забыла)

Нет он выше Моисея
Он могучей Илии
Но смиренно ходит сея
Речи дивныя свои.

Была ли я в добром настроении духа, когда слушала в первый раз “Каплю”, но на меня она произвела благодатное впечатление. Поэма так велика, что в один вечер прочесть ее невозможно. Читали два вечера кряду и по несколько часов сряду, некоторые утомлялись, а я не ведала, как летело время, но должна сознаться, что процесс чтения был несколько* смешон. Впоследствии я несколько раз слышала “Каплю”, и чтение проходило одним и тем же образом, именно: Авд<отья> Павл<овна> надевала свои очки, садилась на приготовленное место и начинала чтение торжественным голосом. Они читали протяжно и аффектированно, по-старинному, Фед<ор> Ник<олаевич> сидел вблизи и жестами сле-

**Сверху надписано: очень (Прим. публ.)

195

дил за чтением. В трогательных местах Авд<отья> Павловна предавалась умилению и проливала слезы, умиление изображалось также на лице супруга. Когда Фед<ор> Ник<олаевич> сменял Авдотью Павловну, то она так же следила за чтением с сочувствием и умилением. Кроме “Капли” Глинка читал “Иова”66, переложенного Фед<ором> Ник<олаевичем>, но это в самом маленьком обществе.

Поэтическая чета была очень религиозна, но православие их доходило до фанатизма и нетерпимость их была неумолима. Они ненавидели тех, которые по мнению их были нигилисты, что в их понятиях значило быть людьми безбожными, которым нет ничего святого. Религия злобы и ненависти не есть истинная религия Христа. У Глинок была целая партия единомышленников. К числу гонителей нигилизма принадлежали Бакунины, Князь Александр Шаховской67, который до того простирал ненависть свою, который не мог ни о чем говорить, не задев нигилистов, даже в альбом мне написал целую тетрадь, исполненную укоров этим странным вредным людям.

Но всех несноснее в фанатической партии были братья Коптевы, два маленькие, худенькие, черненькие человечка, настоящие два маленькие чертика, как близнецы похожие друг на друга — старший Василий был очень подл и презрителен. Быв еще студентом, он целовал в плечо профессоров, подавал им шинели, а когда вышел из университета, начал поносить их, в свете он так же перед всеми подличал. Понял, что набожность в ходу, что ей можно выиграть и сделался отъявленной святошей, сумел втереться к Филарету, сочинял проповеди, читал их митрополиту и, написанные на щегольских бумажках, дарил дамам. В кабинете у него, говорят, было много образов, стояло распятие и висело несколько лампад. Он приобщался в церкви Шереметьевской больницы68, когда бывало там множество, стоял на коленях посреди церкви и проливал слезы. Фарисейство его и лицемерие были возмутительны. Несмотря на свое ханжество, он бывал на всех вечерах, балах, танцевал до упаду, разумеется, с девушками богатыми и знатными аристократками. За кадрилью он рассуждал о псалтырях, а в мазурке говорил об акафистах. Его все ненавидели, и я не могла простить Глинкам их дружбу с ним. К сожалению, господа этого рода всегда делают прекрасную житейскую карьеру. Он добился хорошего места (потом скоро вышел в отставку) женился на к<няги>не Мустафиной, получившей огромное наследство от брата, и теперь живет припеваючи.

Брат его был лучше, любил литературу, кой-что сам пописывал, но ему чрезвычайно вредило сходство с братом.

В эту зиму я познакомилась также с Фил<иппом> Фил<ипповичем> Вигелем69. Он занимал прежде в Петербурге какой-то знатный пост и содействовал присоединению Униатов70 к православию. Он был человек очень умный, но до того желчный, что никогда ни с кем не мог ужиться, никого не любил, но очень многих ненавидел.

Когда он вышел в отставку, то оставил Петербург и начал скитаться по белу свету. То поедет в Одессу, не полюбится — возвратится в Петербург. Не поживется — поселится в Москве. В то время, как я его узнала, он был доволен Москвой и хотел в ней умереть, но потом несколько раз оставлял ее. Он много видел и многих знал, многие находят его записки очень замечательными, он читал мне их большими отрывками, но я не нашла в них ничего замечательного: человек желчный всегда бывает пристрастным, следовательно, ему нельзя доверять ни в